Глава 5
«Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и — вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим — значит владеть всем.»
Месяц спустя
Кравцов
Наконец-то. С этой мыслью я бодрой походкой покидаю реабилитационный центр, где проходил трехнедельное восстановление. Три недели бесконечных процедур, от которых дико устал. Я не привык бездействовать и находиться в замкнутом пространстве, если это не связано с моей работой, и метался по палате, как загнанный в клетку зверь, доставая врачей требованиями выписать мне «вольную». В итоге мне назначили дополнительные сеансы с психологом. Честно говоря, я вообще не чувствовал острой потребности в длительной реабилитации и сразу после выписки из больницы готов был снова вернуться в строй, но руководство решило иначе. В последствии мне пришлось признать их правоту. Проблемы со сном и концентрацией внимания, перепады настроения, общая вялость на фоне депрессивного состояния появились чуть позже, но я их осилил к середине реабилитационной программы. Последние десять дней стали для меня сущим адом.
Если брать в целом, то гребанный вездесущий вирус отнял у меня полтора месяца жизни. Это только кажется, что немного. Мне они показались вечностью несмотря на то, что восемь дней из озвученного срока я провел в коме. Даже сейчас в голове возникает диссонанс, когда я об этом думаю. Не верится, что все это происходило со мной. Память сохранилась кусками, отдельными вспышками, но я точно не видел темных тоннелей и зовущих лучей света, не говорил с призраками и не слышал никаких голосов. Мне снились самые обыкновенные сны, которые я, кстати, тоже не помню четко, но они явно были приятными, судя по ощущениям по время пробуждения. Я так был рад видеть лица коллег, что почти не чувствовал физическую боль. Затруднённое дыхание и тяжесть в груди сохранялись только первые трое суток, а потом я резко пошел на поправку.
Врачи сказали, что я родился в рубашке, и разогнали по больнице очередную байку про второй день рождения, которую еще долго будут рассказывать другим пациентам. Не вижу в этом совпадении ни мистики, ни сверхъявственного провидения. Это то, ради чего мы все пришли в медицину. Качественно проделанная работа медперсонала привела к закономерному результату, которому способствовал мой возраст и отсутствие сопутствующих хронических заболеваний.
В любом случае я рад, что все закончилось. Можно сказать, отделался легким испугом. Могло быть хуже — это я тоже очень хорошо понимаю, но раз уж жизнь дала мне второй шанс, надо использовать его по полной, а не сидеть в четырёх стенах. Меня ждут пациенты, любимая работа и… пока всё.
В последний раз прохожу по больничному парку. Майский теплый ветер обдувает лицо, треплет отросшие волосы, пахнет весной, свободой и чем-то сладко-пряным. Взгляд фокусируется на цветущей черемухе. Задержавшись, вдыхаю дурманящий аромат. Очутиться бы сейчас в родительском саду. Яблони, вишни, сирень, ландыши… Красота невероятная, но в ближайшие планы поездка в Москву ну никак не вписывается. К тому же мать с отцом в Питере, обосновались в моей холостяцкой двушке и домой, судя по всему, не спешат. Да и что им там теперь делать? Бизнес накрылся медным тазом, никакой ясности на перспективу. Продавать за бесценок смысла нет. Послушал бы отцовского совета, тоже бы сейчас голову ломал, как быть и что делать.
Выйдя за ворота, я сразу замечаю Олега, от скуки нарезающего круги возле своего внедорожника. Я ему только час назад позвонил, а он уже тут. Подорвался, как настоящий друг, бросил все дела, со смены отпросился. Врачи, блин, с выпиской тянули до последнего. Видимо, сильно я их задолбал, раз они таким образом решили на мне отыграться. Можно было такси, конечно, но хотелось увидеть знакомое лицо. Родителям звонить не стал. Дома увидимся. Будет им приятный сюрприз после стольких недель волнений и ожиданий. К тому же чем меньше передвижений по городу, тем ниже вероятность подхватить вирус. Я до сих пор в некотором недоумении от действий Петра Ивановича, нашего главврача, допустившего мать на территорию больницы. Ей даже персональное помещение выделили в чистой зоне, а это вообще нонсенс и нарушение всех правил безопасности. Видимо, мама была очень убедительна и настойчива, раз главный пошел у нее на поводу. Когда хочет, она это умеет. Мне правда не совсем понятно, зачем мать Майю с собой таскала.
— Привет, давно ждешь? — подхожу к Олегу со спины. Он резко оборачивается и заключает меня в дружеские медвежьи объятия.
— Ну и напугал ты нас, Кравцов, — похлопав меня по спине, Богданов отступает, чтобы придирчиво оценить изменения. В глазах проскакивает сочувствие. — Херово выглядишь, — в лоб подытоживает Олег.
— Ну мы все не молодеем. Я же не с курорта вернулся, — отвечаю с непринужденной улыбкой. Подумаешь, скинул килограмм семь, пооброс слегка, чуток морщин добавилось. Дело поправимое. Войду в привычный режим и все наверстаю.
— Главное, живой, — заключает Олег, забирая у меня сумку с вещами. — Бл*ь, ощущение, что я тебя сто лет не видел.
— Мы вчера по скайпу созванивались, — ухмыльнувшись, напоминаю я. Пока он бросает ее в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, по привычке тянусь за пачкой сигарет в пустой карман и с сожалением одергиваю руку. Черт, последней радости лишился. Как тут не впасть в депрессию? Утрирую, конечно. Я давно собирался бросить. Не врет молва: что ни делается, все к лучшему.
— Тебя домой или заскочим куда-нибудь? — сев за руль, бодро интересуется Олег.
— Куда, например? — нахмурившись, уточняю я. Бурно «отметить освобождение» мне тоже пока не светит. Алкоголь под большим запретом.
— К нам, — отвечает Богданов. — Я Маринке позвонил. Она на радостях что-то бомбическое готовит. Очень просила, чтобы я тебя в гости привез.
— Без обид, Олег, но не сегодня. Мне своим сначала надо на глаза показаться. Давайте в выходные соберемся.
— Заметано, — он ловит меня на слове, хитро улыбается и заводит машину. Что опять задумал, чертяка? — Макс приедет, — заметив мой косой взгляд, поясняет Богданов. — И Майку Марина позвала. Ты же не против?
— Нет, не против, — качнув головой, перевожу взгляд за окно, бегло наблюдая за быстро сменяющимся пейзажем. Питер весной — эстетический рай для перфекциониста. Я себя таковым никогда не считал, но это не мешает мне получать удовольствие от увиденного.
— Майка очень за тебя переживала, — развивает тему Олег. Как же меня достали эти сводники. Не зря говорят, муж и жена — одна сатана. Мало мне матери, все уши прожужжавшей про Майкины переживания, так Олег с Маринкой туда же. Вроде бы все взрослые разумные люди, а простых вещей не понимают. — Она у нас жила, пока ты в коме был. Вся извелась, отпуск за свой счет взяла. Ты ей хотя бы позвони.
— Мы созванивались пару раз, — сухо констатирую я, не намереваясь вдаваться в подробности. Вопрос с Майей давно закрыт, но кто-то упорно считает иначе. Причем даже не она сама. Со второго раза до Майи удивительным образом дошло, что мои чувства и планы на ее счет после болезни не изменились.
— Это, кстати, она Петра Ивановича уговорила, чтобы их с твоей матерью в больницу пропустили, — сообщает Олег. Вот, значит, кто постарался, а я на мать грешил. — Он на красивых баб падкий, не устоял, — смеется друг.
— Так может и его позовем, — предлагаю я. — Главный с Томкой в разводе. Майя — женщина свободная. По-моему, неплохая пара получится.
— Ты же не серьезно? — озадачено уточняет Олег. — Майка тебя любит.
— Майка любит страдать, а Петр Сергеевич ей это обеспечит в полной мере. Вряд ли он забыл про наши с Томой бурные ночные дежурства.
— Ну она не только с тобой «дежурила», — хохмит Богданов. Я устремляю на него выразительный взгляд, и он спешно отнекивается. — Эй, я не про себя. Все в курсе, что Томка падка на молодых хирургов. У нас с Мариной все по-честному. Второго планируем.
— Молодцы. Рад за вас.
— Сань, а Майку тебе совсем не жалко? — не сдается Олег.
— Жалко, — предельно честно отвечаю я. — Признаю, что для брака и семьи она идеальный вариант. Мы неплохо уживались, и у нас все бы могло сложиться, если бы я захотел.
— Так в чем же дело? — недоумевает Богданов. — Только не говори, что до сих пор по своей чокнутой сохнешь.
— Не сохну, Олег, — отрицательно качаю головой, отрешенно уставившись перед собой. — Я ее люблю, и, похоже, это неизлечимо.
— Ну, дурак, — покрутив у виска, обескураженно выдыхает друг. — Я думал, у тебя после комы переоценка ценностей произойдет, мозги на место встанут… — тяжело вздохнув, Олег на какое-то время замолкает, но хватает его ненадолго. — И что теперь? Дальше в догонялки играть будете?
— Не будем, — уверенно говорю я. — Признание проблемы не всегда предлагает поиск алгоритма ее решения. Иногда надо просто принять ситуацию и жить дальше.
— То есть вы не планируете снова сходиться? — окончательно запутавшись, вопросительно смотрит на меня Олег.
— Третий раз? Я похож на мазохиста?
— Еще как, — невесело ухмыльнувшись, кивает Богданов. — Она сама что думает?
— Понятия не имею, — устало отзываюсь я. — Давай о чем-нибудь другом поговорим. О женщинах не хочу. Что там у нас в отделении творится?
— В отделении все стабилизовалось, с понедельника возвращаемся к прежнему режиму, — торопливо рассказывает Олег. — Сань, я про Олесю хочу спросить… Она же приезжала в больницу, пыталась пробраться внутрь как волонтер. Не просто так, — игнорируя мою просьбу, продолжает он, снова ковыряя больную тему.
— Естественно не просто, — проглотив горький комок, соглашаюсь я. — А от небольшого ума. Спасибо матери, что оказалась в нужное время в нужном месте. Меня, здорового мужика, эта зараза за три дня скосила, представь, а эта идиотка… В общем, нет слов, Олег. Один мат, а человек воспитанный.
— Ага, с каких это пор? — иронизирует Богданов. — Отчаянная она, конечно, но ты знал, на что подписывался. Я с первого взгляда понял, что у девчонки не все дома. Болезнь болезнью, но есть же какой-то предел…
— Вот мы в него и уперлись. — подвожу черту под всем вышесказанным, автоматически утыкаясь взглядом в свой мобильник, который все это время неосознанно вертел в руках. На словах все складно получается, но противоречия внутри перебороть гораздо сложнее. И у меня нет никакого оправдания и объяснения тому, что я до сих пор каждый день жду ее звонка. Жду с того дня, как Валентина вернула мне телефон, бегло рассказав об основных событиях, произошедших за время моего отсутствия. Про Олесины звонки, про скандал с матерью перед приемным покоем, про аннулированный пропуск и единственное сообщение, оставленное Веснушкой в качестве поздравления, хотя его таковым и с натяжкой назвать нельзя. Периодически я открываю его, чтобы перечитать и в очередной раз попытаться понять, что она хотела мне донести. Сейчас даже открывать не нужно. Выучил наизусть.
«С днём рождения, Саш. Я снова чуть все не пропустила. Извини, что пишу только сейчас, а не с самого утра. Надеюсь, ты, как всегда, поймёшь и простишь. Знаешь, я не очень сильна в пожеланиях, правильные подарки дарить не умею и не всегда внятно излагаю собственные мысли.
Поэтому можно я обнаглею и попрошу кое-что для себя?
Пожалуйста, только живи.
Это всё, больше ничего не нужно.
PS. Ты украл мою песню[1], Страйк.»
Глупо, но я нашел эту чертову песню и даже поставил ее, как рингтон на Олеськин номер, но она так ни разу и не зазвучала. Несколько раз я порывался сам позвонить, но вовремя себя останавливал. Она ушла без объяснений, оставив в ванной кольцо и дурацкую записку, сменила телефон, пряталась по всей Москве, сбежала от меня из зала суда, словно я исчадие ада и явился за ее душой, а когда догнал, смотрела так, будто я — все, что ей нужно в этом гребаном мире.
Затем несколько месяцев молчания, двухсторонняя пневмония, реанимация и острое осознание, что прибежит, не выдержит, примчится спасать, благополучно забив на все риски. Угадал на сто процентов, в некоторых поступках Олеся удивительно предсказуема. Живет на нерве и иначе вряд ли сможет.
В довесок, это сообщение в мой двойной день рождения. О чем? Зачем? И что, черт возьми, я могу ей сказать? Мне тоже жаль? Она и сама это знает.
А если задать обратный вопрос? Почему я жду, что она позвонит? Что я хочу услышать? Снова тупик. Потому что в любом ее ответе нет никакого смысла, как не было его в клятвах, что она давала в день нашей свадьбы. Бегство — вот ее излюбленная тактика, которой Веснушка не изменяет.
Дальше происходит что-то из ряда вон выходящее. Телефон вдруг оживает, вибрируя в ладони и наполняя салон внедорожника знакомыми аккордами. Оцепенев от неожиданности, я недоверчиво смотрю на определившийся номер. У меня снова начались зрительные и слуховые галлюцинации? Хотелось бы верить, но нет. Серьёзно, вашу мать? Именно сейчас?
— Чего замер? Отвечай, пока не передумала, — скосив взгляд на мой телефон, понимающе ухмыляется Олег. Приняв вызов, я молчу, снова почувствовав себя потерявшим дар речи студентом, случайно столкнувшимся в столовой универа со странной чудачкой в смешном васильковом платье с рюшами. Помню ее озорную улыбку и как без страховки нырнул в глубину зеленых омутов. Мир словно исчез, оставив только нас двоих и протянутый мандарин.
Мне стоило задуматься… Те образы, что всплывают в нашей голове, когда мы смотрим в глаза женщине, являются отражением чего-то важного и необъяснимого, не до конца осознанного, но уже необратимо пустившего свои ростки где-то глубоко внутри…» Но я не задумался и утонул в ней, как когда-то в детстве в деревенском пруду.
— Привет, Саш, — Олеся заговаривает первой.
Ее голос звучит спокойно, я бы даже сказал буднично, что никак не вяжется с образом импульсивной Веснушки. И это ее «Саш» сбивает с толку. Обычно, пытаясь абстрагироваться от эмоций, она использует Страйка, как существо вымышленное и потому неодушевлённое.
— Здравствуй, Олеся, — выжимаю скупое приветствие.
— Мы можем встретиться? — спрашивает она. Вот так сразу? Без предисловий? У меня начинает дергаться глаз и потеют ладони.
— Когда? — взяв себя в руки, сухо отзываюсь я. Даже не берусь гадать, почему она решила, что у меня вообще есть возможность с кем-либо «встретиться». Буквально двадцать минут назад мне были запрещены личные посещения, не говоря уже о выходе за территорию.
— Сейчас, — без колебаний отвечает Олеся. Охренеть не встать. Я нервно тру переносицу, глазной тик усиливается и переходит в пульсирующую боль в виске. Все-таки зря я дурака валял на сеансах психологической помощи. — Я в Измайловском парке, на летней веранде ресторана «Алые паруса». Рядом с фонтаном ангелов, — отсутствие ответа она воспринимает за согласие и торопливо называет место встречи. — Ты знаешь, где это?
— Знаю.
— В течение часа, я буду там. Если тебе понадобится больше времени, скажи, подожду, сколько понадобится.
— В течение часа…, — повторяю на автомате, сконцентрировав внимание на навигаторе. — Я успею.
— Тогда до встречи, — Олеся официально прощается и кладет трубку.
Черт, я, что, сейчас согласился? Даже не спросив, какого хрена она до сих пор делает в Питере и как узнала, что меня выписали? Нет, она реально колдунья, притворяющаяся наивной простотой. Но есть положительный момент, нервный тик прекратился, как только она отключилась.
— Ну что, Грей, едем в Измайловский парк? — постучав пальцами по рулю, с долей скепсиса в голосе любопытствует Богданов.
— Почему Грей? — нахмурившись, уточняю я.
— Грей, Ассоль, Алые Паруса. Ты сказку что ли не смотрел? — вздохнув, он смотрит на меня, как на умалишённого. — А она у тебя затейница, место выбрала со значением. Колодец ангелов, кстати, целительный. Поговаривают, что он исполняет желания и помогает избавиться от страхов и хренового настроения. В вашем случае, как раз то, что доктор прописал.
— Какой еще к черту колодец? Ты бредишь, Олег? — теперь моя очередь подозревать Богданова в слабоумии.
— Да нет, — пожимает он плечами, забивая в навигатор новые координаты. — Бредишь у нас ты. Когда мы только переехали в Питер, Маринка меня по всем туристическим местечкам протащила. Колодец ангелов — это фонтан возле ресторана «Алые Паруса». Но пить из него я бы ни тебе, ни Веснушке не советовал.
— Я вроде бы не на громкой связи разговаривал, — отпускаю раздраженное замечание.
— А у меня слух хороший, — невозмутимо парирует Богданов, продолжая измываться над моей шаткой нервной системой. — Ты мне лучше скажи, что планируешь делать? Заберешь свою Ассоль или как?
— А что было в сказке? — разумеется, мне известен сюжет, но Олег явно жаждет блеснуть эрудицией.
— Если коротко: странноватой Ассоль однажды предсказали, что за ней приплывёт принц на корабле с алыми парусами. Все вокруг считали ее сумасшедшей, а она верила и ждала. В итоге принц приплыл и забрал ее с собой. Всё. Хэппи-энд.
— Не подозревал, что ты такой сказочник, Богданов, — ухмыляюсь я. — В чем суть понял?
— А то, не дурак, — подыгрывает мне Олег. — Верь в мечту, и она сбудется. Как думаешь, о чем мечтает твоя сумасшедшая Ассоль?
— Спасти мир, — не колеблясь, отвечаю я.
— Очень широко, но в любом случае недостижимо.
— Тогда врет твоя сказка.
— Открою тебе секрет. Все сказки врут, — философски замечает Олег. — Но кто-то в них верит, потому что нет ничего проще, чем ждать чуда на берегу.
А ведь не поспоришь, но, если мне не изменяет память, у повести (а вовсе не сказки) Грина есть и другой посыл. Каждый может сделать чудо для любимого человека… если захочет.
Оставив Олега ждать меня на берегу, то есть на парковке, я на полных парусах, точнее неторопливой походкой, направляюсь в оговоренное место. Все вокруг цветет и благоухает, птички поют, солнце слепит глаза, редкие прохожие гуляют, радуются весне, пряча улыбки под медицинскими масками. Мир неумолимо меняется и далеко не в лучшую строну, но человек — существо коммуникабельное и быстро приспосабливается к любым ограничениям и бедствиям. Он найдет повод для радости, даже если весь мир в огне. В обратном случае мы бы не выжили.
Олеся замечает меня еще издалека. Вскакивает с места и, прикрыв ладонью глаза от солнца, неподвижно наблюдает за моим приближением. Ее светлые волосы собраны в хвост на затылке, простые синие джинсы плотно облегают точеные бедра, толстовка без капюшона цвета фуксии, как обычно, немного большемерит, но в целом, если убрать справедливую надпись: «Мотаю нервы. Качественно», Веснушка выглядит просто и неброско. Видал я образы и покруче, и посмелее. Некоторые мне даже нравились, в чем я ни за что ей не признаюсь.
На летней веранде выставлены всего три столика и на значительном расстоянии друг от друга. Занят только один. Веснушкой. Я успеваю заметить вспышку искренней радости в ее глазах и зарождающуюся улыбку в уголках губ, пока неспешно иду по проходу, но то и другое быстро угасает, когда наши взгляды встречаются. Не знаю, что именно Олеся увидела на моем лице, но ее это явно расстроило и смутило.
— Предупреждение? — указав на ироничную нашивку на свитшоте, я сажусь на плетенный стул из ротанга.
— Нет, это факт, — она робко улыбается и тоже садится за круглый столик со стеклянной столешницей. — Я заказала тебе кофе. Он еще не остыл.
— Спасибо, — вежливо благодарю я, пододвигая к себе бумажный стаканчик.
— Если ты голодный, то тут хорошее меню, — она неловко теребит бумажную салфетку, рассматривая меня из-под опущенных ресниц.
— Я плотно пообедал в больнице, — сообщаю нейтральным тоном. — А ты заказывай, не стесняйся. Олеся отрицательно качает головой, обхватывает пальцами стаканчик и подносит к губам, едва тронутым розовым перламутровым блеском. Я автоматически подмечаю, что она накрасила ресницы и подвела глаза, удовлетворенно отмечаю свежий сияющий цвет лица, здоровый румянец на щеках, и не нахожу ни одного тревожного признака. От души немного отлегает. По крайней мере, внешне ее состояние не вызывает опасения.
Сделав большой глоток, Олеся морщится, словно обожглась. Мой кофе тоже обжигающе горячий, ароматный и идеально-крепкий. Обонятельные и вкусовые ощущения вернулись ко мне неделю назад. Оказывается, это настоящий кайф — чувствовать вкус и аромат еды. Дышать полной грудью, гулять по парку, ощущать ветер на своем лице. Удивительно, как быстро меняется отношение к привычным и обыденным вещам, когда мы резко их лишаемся. Пандемия и связанные с ней последствия и ограничения вынудила нас притормозить, провести ревизию собственной жизни и по-новому взглянуть на окружающий мир и свою роль в нем. Одних она коснулась в меньшей степени, других основательно так встряхнула, а кто-то ее не пережил. Я мог оказаться в числе последних, и это осознание многое во мне изменило.
— Ты похудел, — внезапно замечает Веснушка, скользнув по мне беглым взглядом.
— Есть немного, — соглашаюсь с непринужденной улыбкой. — Зато ты расцвела. И это не комплимент. Я рад видеть тебя такой.
Она смущенно отводит взгляд. Между нами снова повисает многозначительная тишина, но она не давит, не вызывает напряжения. Мне легко, словно это наша первая встреча. Олеся и правда неуловимо изменилась, вернулся тот внутренний свет, который я видел в ней, когда мы только начали встречаться. Потом он стал медленно угасать по мере того, как воплощался ее главный страх.
Она влюбилась.
Что же в этом такого пугающего, спросите вы, но главный парадокс любви состоит в том, что одним это чувство дарит крылья и позволяет парить над землей, а других — разрушает, пробуждая подавляемые страхи и подсознательно запуская защитные установки. Олеся проиграла внутреннюю борьбу и пошла путем наименьшего сопротивления, считая свое решение единственно верным для себя, да и для меня тоже. Но правда в том, что никакого правильного пути не существует. Есть только выбор, который мы делаем, и то, почему мы делаем именно его. Однозначно оценить последствия своих решений поможет только время, если оно у нас есть.
— Ты давно в Питере? — нарушив молчание, интересуюсь я.
— Больше месяца, — коротко отвечает она, но в этих двух словах заключено все, что мне нужно знать.
— Где остановилась? — решив не смущать ее вопросами зачем и почему, я переключаюсь на бытовую тему.
— В общежитии фонда, в котором сейчас работаю.
— В том, что выдал тебе пропуск?
— Ага, — кивает она, опустив взгляд.
— У тебя удивительная тяга к жизни в спартанских условиях, — делюсь с ней своими заключениями. — Ты не бедствуешь, почему не сняла квартиру, раз уж решила задержаться?
— Пока мне необходимо быть там, где я живу сейчас, — твердо отвечает Олеся. Я озадаченно вскидываю брови.
— Надеюсь, это никак не связано с волонтёрской деятельностью в красных зонах? — настороженно уточняю я. Она отрицательно качает головой, взглянув на меня с едва заметной улыбкой. — Хорошо, а то я начал волноваться.
— Мне приятно, что ты волнуешься обо мне, — Олеся снова ставит меня в тупик очередным обескураживающим заявлением.
— С каких это пор? — не удерживаюсь я от иронии. Она улыбается увереннее и признает очевидное:
— Недавних.
— Откуда ты узнала, что я выписался из реабилитационного центра?
— Валя позвонила. Сказала, что Олег поехал тебя забирать, — не увиливая, объясняет Олеся.
— Как только я вернусь к работе, Валя получит у меня штрафное дежурство вне очереди, — сардонически ухмыляюсь я.
— Не надо, она же из лучших побуждений, — испуганно восклицает Веснушка, вставая на защиту моей болтливой ассистентки.
— Это шутка, Лесь, — успокаиваю сердобольную заступницу.
— Фух, — она облегченно выдыхает и вопросительно смотрит мне в глаза. — Как твоя мама?
— Временно живет в моей квартире вместе с отцом. Они еще не в курсе, что я приеду сегодня.
— Для них твое появление станет счастливым потрясением. Я рада, что у вас все наладилось. Так и должно быть, — без лукавства произносит Олеся. — Сейчас очень сложное время для всех, семья должна держаться вместе. Ты извинись за меня перед Ириной Владимировной. Мне не стоило так… появляться. У нее действительно есть причины меня недолюбливать.
— Меня никогда не волновало мнение родителей, если оно шло вразрез с моим, но в том, что она развернула тебя на пороге приемного покоя, я вижу исключительно положительные стороны. Тем не менее уверен, что мама использовала не самые щадящие методы и преследовала несколько иную цель. Поэтому я воздержусь от передачи твоих извинений, — выдаю объемную речь без единой запинку. Делаю глоток кофе, чтобы смочить пересохшее горло, неотрывно наблюдая за сменой эмоций на Олесином лице.
— Ты купил квартиру? — она резко меняет тему, решив не заострять внимание на том, что ей неприятно.
— Да, — киваю я. — Недалеко отсюда. Ты бы тоже могла приобрести свое жилье вместо того, чтобы жить в общежитии.
— Мне нравился наш дом, — ее голос предательски срывается, взгляд ускользает в сторону. — Прости, что из-за меня тебе пришлось его продать. И вовсе не обязательно было перечислять мне деньги.
— Я уже сказал все, что думаю по этому поводу, и мне показалось, что ты поняла, — отрезаю излишне категоричным тоном, и мы снова замолкаем, рассеяно глядя на фонтан в форме колодца с сидящей на его краю стройной девушкой и пятью ангелочками, помогающими ей налить воды. Экспозиция действительно производит умиротворяющее и расслабляющее впечатление. Не знаю, как насчет исполнения желаний, но нервы точно успокаивает и мысли приводит в порядок. Интересно, если облиться с ног до головы водой из фонтана, это усилит эффект?
— Ты улыбаешься, — подает голос Олеся. В ее глазах вспыхивают золотые искорки. — Знаешь, что говорят про «Колодец ангелов»? — Олег угадал, она выбрала место неслучайно.
— Знаю, — киваю я. — Олесь, может, расскажешь, в чем смысл нашей встречи? — спрашиваю напрямик, решив не оттягивать неизбежный разговор. — Ты же позвала меня не для того, чтобы помолчать и вместе посмотреть на фонтан?
— Я хотела убедиться, что у тебя все хорошо, — шумно втянув воздух, немного лукавит Олеся. Для озвученной цели хватило бы телефонного звонка.
— Убедилась? — она неуверенно кивает. — Я могу идти?
— Останься, пожалуйста, — тихо шелестит ее голос. — Я должна объяснить тебе…
— Ты не должна, — перебиваю я.
— Мне нужно многое объяснить тебе, — меняет она формулировку, делая акцент на первых двух словах.
— Говори, — выдержав паузу, я предоставляю ей возможность высказаться. Пусть с опозданием почти на полгода, но мне все еще важно понять, что сама Олеся думает сейчас о своем последнем бегстве, но она говорит совсем о другом. О выводах и последствиях.
— Я знаю, что причинила тебе боль, и сделала это не спонтанно под влиянием эмоций, а вполне осознанно. Я цеплялась за незначительные сложности, раздувая их в громадные надуманные проблемы, которые неумолимо притянули физические. Я пыталась списать мои страхи и депрессивные состояния на гормональные изменения и последовавшие за ними эмоциональные качели, а на самом деле упорно искала повод, чтобы уйти, и в конечном итоге нашла. Это был вопрос времени. Ирина Владимировна не повлияла на мое решение, а только подсветила то, чего я отчаянно боялась, — Олеся стойко выдерживает мой тяжелый сканирующий взгляд и продолжает так же уверенно, как начала: — Я не чувствовала в себе достаточной силы и уверенности, чтобы остаться. Пять счастливых лет… помнишь, как ты сказал мне эту фразу?
— Помню, Лесь. Ты продержалась год, но его вряд ли можно назвать счастливым, — без упрека констатирую я. По сути, она не сказала мне ничего нового, но то, что она пытается говорить о пережитом, прямо свидетельствует о тщательной проработке своих решений. Я не знаю, хорошо это или плохо для меня, но для Олеси — огромный шаг вперед.
— Пять счастливых лет, — повторяет она глухим тоном. — Этот срок активировал счётчик в моей голове, и каждый новый рассвет я встречала с мыслью, что будет после… Когда пять лет закончатся?
— Следующие пять лет, Олесь, — отвечаю без колебаний.
— Я боялась, что случится иначе, — вздохнув, она в смятении проводит ладонями по волосам. — И застряла в ковырянии себя, в ежедневном изучении блогов, где женщины с таким же диагнозом, как у меня, рассказывали об ужасных последствиях, отвращении к интимной жизни и бросивших их мужьях. Конечно, были и позитивные случаи, но я их словно не замечала. Все это не могло не сказаться на нас… Я безумно любила, скучала и хотела тебя, когда ты был далеко, но стоило нам оказаться близко друг к другу, как на меня накатывал ужас. Необъяснимый, неконтролируемый, не позволяющий расслабиться ни на секунду. Миллиарды вопросов крутились в моей голове. Замечаешь ли ты, как я меняюсь? Сложно ли тебе сдерживать собственные потребности, довольствуясь тем минимумом, что я способна дать? Насколько хватит твоего титанического терпения? О чем ты думаешь, глядя на красивых активных, сексуальных и раскрепощённых женщин, постоянно вьющихся вокруг тебя. Как тебе удаётся бороться с соблазнами и удаётся ли? Я постоянно думала о том, что будет со мной, если однажды ты посмотришь на меня холодным непредвзятым взглядом и увидишь, какая я на самом деле жалкая и бесполезная. Я до дрожи боялась, что, если ты узнаешь, какие мысли взрывают мою голову во время секса, то больше никогда меня не захочешь…
— Тебе надо было мне просто сказать. Обо всем. — прервав эмоциональный монолог, я удерживаю ее мечущийся взгляд. — Проговорить это вслух и по моей реакции понять, что для меня все озвученное не является глобальной проблемой. Я не среднестатистический испуганный муж, а дипломированный врач, твой лечащий врач, в конце концов. Но тебе как раз это и мешало. Как в плохом анекдоте: он слишком много знал. Так, Лесь?
— Давай пройдемся? — резко вскочив, с отчаяньем в голосе просит Веснушка. Лицо раскраснелось, глаза блестят от сдерживаемых слез. Я все-таки пробил ее глухую оборону, хотя и не преследовал такой цели. Она сама выступила инициатором прямого разговора, но предельная откровенность никогда не дается легко. Это как оторвать пластырь с гноящейся раны и суметь ни разу не поморщиться.
— Пойдем, — согласно кивнув, я оставляю на столе тысячную купюру и иду следом за Олесей, торопливо семенящей к выходу.
Какое-то время мы идем молча, плечом к плечу, не соприкасаясь физически и пряча свои мысли за одноразовыми масками. Выложенная плиткой дорожка постепенно уводит нас в сторону небольшого водоема с плавающими утками. Остановившись, Олеся обхватывает себя руками, задумчиво наблюдая за плескающимися птицами.
— Знаешь, я никогда не думала, что с тобой может случиться что-то плохое, — внезапно заговаривает она. Из-за маски и волнения ее голос звучит приглушенно и нечетко. Повернув голову, я выжидающе смотрю на напряженный профиль, любуюсь игрой солнечных бликов на ее волосах. — Мне и в голову не приходило, что ты можешь заболеть, попасть в аварию или оказаться в любой другой критической ситуации. Я почему-то решила, что являюсь для тебя единственной угрозой мирового масштаба.
— Это завышенное ЧСВ, — усмехнувшись, вставляю я.
— Что? — она хлопает ресницами, встречаясь со мной удивленным взглядом.
— Завышенное чувство собственной важности. У меня, кстати, тоже. Узнал буквально на днях, — иронично поясняю я.
— Странно, я считала у тебя комплекс Бога, — Олеся осторожно улыбается. Я не вижу ее губ, улыбка светится в зеленых глазах.
— А я пришел к выводу, что у тебя две крайности. Блаженная Олеся и по*уистка Веснушка. От одной ты переходишь к другой, в зависимости от обстоятельств, — от моей прямолинейной оценки она на мгновенье тушуется, но быстро берет себя в руки.
— Ты прав, — нехотя признает Веснушка.
— Серьезно, что ли? Я прав? — издаю недоверчивый смешок. — Ты погоду не порть, Лесь. Только наладилась.
— Саш, я сожалею о многом, — она порывисто поворачивается ко мне всем корпусом. В глазах море раскаянья, от которого у меня болезненно скребет под ребрами. — Очень сильно сожалею. У меня не хватило смелости, уверенности в себе и …
— Тебе не хватило уверенности во мне, Олесь, — жестко отрезаю я, не дав ей закончить.
— И ты снова прав. Но то, что случилось… — она прерывается, чтобы сделать вдох. — Позволило мне взглянуть на себя и свои поступки твоими глазами и увидеть, насколько я была эгоистична и несправедлива. У меня не было права решать за тебя. Это нечестно и жестоко.
Наши взгляды снова сталкиваются, я читаю в ее глазах робкое ожидание, понятия не имея, чего она ещё от меня хочет. Все, что мог, я давно ей отдал.
— Ты меня никогда не простишь? — тихо спрашивает она.
— Олесь, я не злился на тебя ни минуты, — отвечаю я, и ее глаза недоверчиво распахиваются. — Только на самого себя. Ты — это ты, и я отлично понимал, с кем имею дело. Пусть не сразу, но я признал свои ошибки.
— Ты все делал правильно, — запальчиво заявляет Олеся, сжимая свои пальцы в замок.
— Брось, малыш, ты так не думаешь, иначе бы не сбежала, — иронично оспариваю я. Она многозначительно помалкивает, не пытаясь опротестовать мои слова. Не сговариваясь, мы садимся на лавку под раскидистой березой. Между нами сантиметров двадцать, словно мы гребаные школьники, тайком сбежавшие с уроков.
— Хочешь, поговорим о моих страхах? — предлагаю я, заставив Веснушку онеметь от изумления. — Не смотри так. Не боятся только сумасшедшие. Ты обвиняла меня в чрезмерном контроле, гиперопеке, повышенном внимании и даже деспотизме. Признаю, все это имело место быть и базировалось на банальном страхе. Трагический случай с Вадимом оставил определенные последствия. Мы были знакомы много лет, но я никогда не замечал за ним ничего из того, о чем ты мне в последствии рассказала. Но вы с первой встречи удивительным образом нашли общий язык. Складывая одно с другим, я непроизвольно проводил параллели и меня до жути пугало твое упрямое молчание. Ты закрылась, а я ничего не мог сделать, чтобы пробиться через глухую стену. Именно поэтому возникла слегка маниакальная потребность ограждать тебя от любой опасности, стресса и даже от самой себя. А когда ты ушла, оставив на прощание записку и обручальное кольцо, я едва не свихнулся от страха, что ты сдуру сотворишь с собой что-нибудь, влезешь в небезопасную спасительную миссию или, как планировала, отправишься покорять небо.
— Я собиралась, — виновато признается Веснушка и, протянув руку, нерешительно касается моей ладони. Ее пальцы тёплые и дрожащие от волнения. Я чувствую кожей ее скачущий пульс и реагирую так же как всегда — хочу обнять, успокоить, закинуть на плечо, отнести в свою берлогу и сотворить с ней кучу неприличных вещей. Но ничего из этого я не сделаю. — Мы же пытались, Саш? — ее взгляд настойчиво находит мой.
— Пытались, — киваю, ощущая, как горло стягивает тугая петля. — И у нас почти получилось, — глухо добавляю я, испытывая острую потребность закурить. Она отводит взгляд и чуть сильнее сжимает мои пальцы, придвигается ближе, прислоняясь плечом. Я слышу ее быстрое прерывистое дыхание, чувствую нарастающий пульс. Цитрусовый аромат проникает в обонятельные рецепторы, кружит голову, и я почти готов сказать, что у нас еще есть шанс все исправить…
— Я кое-кого встретила, пока искала способ пробраться к тебе в больницу, — едва слышно бормочет Олеся, отправляя меня в глубокий нокаут.
Она, бл*ь, издевается? После всего, что мы тут наговорили друг другу, Олеся сообщает о том, что кого-то встретила? У нее диссоциативное расстройство личности или острая шизофрения? Что за бред?
— Знаешь, это было мгновенное узнавание. Я сама от себя не ожидала, Саш… Но всем сердцем почувствовала нашу связь, и она крепла с каждым днем, — блаженным голоском продолжает она, словно не замечая моего о*уевшего состояния. — Мне нужно, чтобы ты понял, что это не очередная блажь или спасительная миссия. Я все обдумала, взвесила, посоветовалась с родителями, и мы вместе приняли решение. Все необходимые документы уже собраны и поданы на рассмотрение, осталось только дождаться решения, но Степан Васильевич пообещал посодействовать и ускорить процесс.
Какой к чертям Степан Васильевич? О чем она, вообще, говорит? Окончательно заблудившись в хаотично скачущих мыслях, я поворачиваюсь к ней лицом, сдергивая опостылевшую маску. Отпрянув, Олеся испуганно смотрит на меня, по всей видимости искренне недоумевая, чем вызвана моя бурная реакция. Когда до нее, наконец, доходит, она широко распахивает глаза, издавая невнятный звук, и, прижав ладонь к губам, медленно опускает на подбородок маску.
— Боже, ты подумал, что я… — с ее губ срывается нервный смех, а мне ни хрена не весело. Надпись на толстовке актуальна на сто процентов. Олеся очень качественно взрывает мозг, и почему-то все время мой. — Нет, ты не понял. Подожди, сейчас… — сбивчиво лепечет она, начиная нервно рыться в своем рюкзаке. Выудив оттуда телефон, снимает с блокировки и, открыв галерею, протягивает мне. — Это Настя. Ей вчера исполнилось семь месяцев, — с улыбкой сообщает Леся, пока я в полном ауте зависаю над фотографией кудрявого младенца, на автомате отмечая пухлые щеки, курносый нос, большие серо-голубые глаза, светлые волосы с рыжим оттенком и… веснушки по всему лицу. Олеся проводит по экрану, листая на следующий кадр, где девочка сидит у нее на коленях, обе смотрят в объектив. — Я делила комнату в приюте для женщин с ее матерью. Аня сбежала в первый же день, бросив Настю на меня, потом она вернулась ровно на сутки и снова ушла, пропав еще на неделю. Все это время я была с Настей вдвоем и намертво к ней прикипела. Когда Аня объявилась и написала отказ от ребенка, все выдохнули с облегчением. В первую очередь я. Настя очень красивая, правда? — от нежности в голосе Веснушки меня пробирает дрожь.
Такого я точно предположить не мог, поэтому подумал, что она говорит об очередном подвернувшемся мужике, с которым решила забыться. У меня нет слов. В голове хаос. Я не в состоянии дать какую-либо оценку происходящему. Девочка безусловно очаровательная, и что самое удивительное, похожа на Олесю не только веснушками, но… ребенок. Она же была категорично против приемных детей? Что изменилось?
— Олеся… — оторвав взгляд от экрана, я растерянно качаю головой.
— Саш, я просто хотела поделиться с тобой своей радостью. Тебя это ни к чему не обязывает, — торопливо поясняет Леся, глядя на меня сияющими глазами. — Ты снова здоров, у меня есть Настя. Родители согласились продать квартиру в Москве и переехать сюда. Папа даже работу уже нашел. Вместе мы справимся. Я счастлива, Саша.
— Твоим родителям надо поставить памятник при жизни. Они суперпонимающие и терпеливые люди, — произношу я единственную здравую мысль, что приходит в голову.
— Пожалуйста, Саш, не включай сейчас скептика, — помрачнев, умоляет Олеся. — Я прошла кучу тестов и собеседований с психологом, который подтвердил мою готовность к удочерению.
— Я всего лишь хотел сказать, что ты полна сюрпризов, Веснушка, — вымученно улыбнувшись, я сгребаю ее в охапку и прижимаюсь губами к белокурой макушке. Она застывает от неожиданности и, мне кажется, даже не дышит, боясь ненароком испортить момент. — С ума сойти, пока я спал, ты умудрилась стать матерью, — меня разрывает нервный смех.
Отстранившись, я беру Олесю за плечи, долго и пристально выискивая на лице хотя бы тень сомнения, но вижу только абсолютную любовь, которую Веснушка так долго прятала очень глубоко внутри, не позволяя этому безусловному чувству вырваться наружу.
Она так прекрасна сейчас, что у меня захватывает дух, все сомнения меркнут, теряя свою актуальность, сердце замирает на мгновение и оживает снова, запуская по венам кипящий поток эндорфинов[2].
— Черт, чуть не забыла, — встрепенувшись, Олеся снова забирается в свой рюкзак. Я начинаю ощутимо нервничать, остерегаясь новых сюрпризов. Не уверен, что выдержу еще один. — Это тебе, Страйк, — сверкая улыбкой, она вручает мне крупный ярко-оранжевый мандарин. Сжав солнечный фрукт в ладони, я уверенно притягиваю Олесю к себе, сталкиваю нас лбами и тихо шепчу в приоткрытые губы:
— Как ты смотришь на то, чтобы у твоей маленькой Веснушки появилась полноценная семья?
«Теперь мы отойдем от них, зная, что им нужно быть вместе одним. Много на свете слов на разных языках и разных наречиях, но всеми ими, даже и отдаленно, не передашь того, что сказали они в день этот друг другу.»