Глава 6

Неделю спустя

Кравцов

— Мам, этого следовало ожидать. Я давно тебя предупреждал и предлагал переехать ко мне, — одной рукой обнимая за плечи рыдающую мать, второй протягиваю ей кружку с теплым чаем. Сейчас бы ей больше помог глоток коньяка, но она наотрез отказалась. Спиртное в моей семье категорически не приемлют, а вот предательство и распутство давно стало допустимой нормой.

— Куда? В твою съёмную квартиру? Ты один тут едва помещаешься, — всхлипывает мама, поднимая голову и окидывая взглядом небольшую комнату, соединённую с кухней. Есть еще спальня, но она совсем крошечная и вмещает в себя только кровать и гардеробный шкаф. — Это все твое упрямство и дурацкая гордость, Саш, — она неожиданно переводит стрелки на меня. — Сколько раз отец предлагал купить тебе квартиру в новостройке?

— Ты забываешь про условия, — прохладно напоминаю я. — Папа ничего просто так не делает. Квартиру он предлагал, как аванс, если я соглашусь работать в «Иштар». Ты правда хочешь, чтобы твой сын до конца жизни занимался пластикой женских половых губ и делал операции по уменьшению размеров влагалищ?

— Центр предлагает широкий спектр пластических процедур, — смутившись, отвечает мама. — Совсем необязательно делать то, что ты перечислил.

Сделав глубокий вдох, я уговариваю себя учесть ее тяжелое моральное состояние и не усугублять положение ненужными спорами.

— Я планирую построить себе карьеру в другом направлении, мам. Давай закроем этот вопрос. Я думал, что ты меня понимаешь и поддерживаешь, — без упрека говорю я. Встав с дивана, иду к барной стойке и под осуждающим взглядом матери наливаю в стакан виски. — У меня сегодня выходной, — зачем-то оправдываюсь, поднося стакан к губам.

— Я надеялась, что ты поедешь к отцу и поговоришь, — произносит подавленным голосом.

— О чем? — нахмурившись, я в некотором недоумении смотрю на мать. Стакан на всякий случай отставляю на столешницу, а сам усаживаюсь на высокий барный стул.

— Ты его единственный сын, — опухшие от слез глаза загораются лихорадочным блеском. — Он должен прислушаться к твоему мнению.

— Мам, отцу всегда было плевать на мое мнение, — возражаю я излишне резко, но зато честно. — Почему ты решила, что сейчас он сделает исключение? Даже если случится чудо, ситуация все равно уже не рассосется сама собой. Какой у Юльки срок?

— Двадцать недель, — с рыданием в голосе выдает мама. — У них девочка будет. Они уже и имя придумали. София… — закрыв лицо ладонями, она горько плачет, заставляя мое сердце сжиматься от жалости к ней и ненависти к отцу и его шлюхе.

— Ты же сама все понимаешь, — мягко говорю я. — Это должно было рано или поздно случиться. Пока ты закрывала глаза и притворялась идеальной понимающей женой, Юлька методично обрабатывала отца.

— Я думала, что это очередное увлечение, — хлюпая носом, сипло объясняет она свою пассивную позицию.

— Он три года ее содержит не скрываясь, водит по ресторанам, возит на моря. Я пытался его образумить, но это бесполезно.

— Он хочет развестись, — выдавливает мама и снова заливается слезами. — Притащил ее в наш дом. Они сейчас там… празднуют. Он меня выгнал.

— Урод, — мрачно рычу я, возвращаясь к матери на диван. Забрав кружку из ослабевших пальцев, крепко обнимаю ее, позволяя выплакаться на моем плече. — Я здесь только ночую, мам. Диван, на котором мы сидим, полностью в твоём распоряжении.

— Я не могу… не хочу быть тебе обузой.

— Фигню не городи, — отрезаю я, гладя ее по волосам. — К тому же это ненадолго. После развода купишь себе хорошую квартиру и еще останется на безбедную жизнь. За тридцать лет брака с этим озабоченным козлом ты заслужила внушительную моральную компенсацию. Помочь тебе с поиском адвоката? — услышав мой вопрос, она начинает рыдать еще сильнее. — Завтра же займусь. Ни о чем не беспокойся. Через пару месяцев ты поймешь, что отец сделал тебе подарок, избавив от своей тирании, — обещаю я. — Пусть Юлька теперь несет этот крест. Главное, чтобы вас развели до того, как он опомнится.

— Ты думаешь, что он опомнится? — затихнув, мама отстраняется и с щенячьей надеждой смотрит на меня. Я уверен, что опомнится и пожалеет обо всем. Любовница отца на два года младше меня, молодая, настырная, наглая и меркантильная до мозга костей. Выжав из богатого папика все, что можно, она кинет его стареть в одиночестве и переключится на идиота помоложе. Больше всего я боюсь, что, когда это случится, отец приползет к матери с повинной, и она примет его обратно.

Сглотнув скопившуюся горечь, я обреченно качаю головой:

— Тебе нужен хороший психолог, мам. В Сеченке есть отличные специалисты, занимающиеся частной практикой за стенами универа. Я попрошу, чтобы тебя записали.

К моему несказанному удивлению, она послушно кивает. Я с облегчением выдыхаю. Радоваться рано, но, по крайней мере, мама готова принять от меня помощь, а это уже прогресс и большой шаг к исцелению от нездоровых отношений с моим отцом. Поговорить с ним мне все же придется. Даже не поговорить. У меня кулаки чешутся от желания хорошенько ему вмазать. Давно надо было это сделать, но мать не позволяла, всегда влезала между нами, стояла горой за стареющего кобеля. На Юльку и ее чувства мне глубоко насрать, да она и не полезет в драку. Трусливая шлюховатая дрянь.

Вечером, дождавшись, когда мама уснет, напившись валерьянки, я тихо выхожу из квартиры, сажусь в машину и еду за город, в семейное гнездо Кравцовых, где прошли мои детство и юность, где родилась моя сестра… и произошла самая страшная трагедия нашей семьи. Мне было семнадцать, когда она умерла, и с того момента все пошло наперекосяк. Отец никогда не был идеальным мужем, но после смерти Олеси слетел с катушек, начал гулять открыто, мать погрязла в своей депрессии и беспомощности и пыталась удержать хотя бы призрак прежней семьи, а я через год пребывания в этом аду сбежал. Сначала в общежитие при универе, а потом в съёмную квартиру. Вдали от них я научился снова дышать свободно и принимать жизнь такой, какая она есть — с горькими потерями и несбывшимися надеждами. Я пережил свое горе в одиночестве, а родители так и не смогли. Но то, что делает отец, ничем нельзя оправдать. Он ведет себя, как бессердечная, бессовестная скотина, по отношению к женщине, посвятившей ему всю себя без остатка. Он все у нее забрал, лишив самоуважения, достоинства и шанса на личное счастье.

Я бросаю Ягуар перед воротами, не заезжая на территорию. Не собираюсь надолго задерживаться в этом гадюшнике. Разговор у нас с отцом будет конкретным и очень коротким. Заметив на придомовой лужайке два незнакомых внедорожника, сардонически ухмыляюсь. Похоже, отец и правда решил отпраздновать грядущий развод и заодно создание новой ячейки общества. А единственного сына не пригласил. Какая досада! Ничего, я не гордый. Могу и так заявиться.

Звуки музыки и гомон голосов доносятся с другой стороны дома, где расположен сад, мангальная зона, открытый бассейн с шезлонгами и просторная беседка. Идеальное место для релакса и отдыха с гостями в тени вечнозеленых высоких елей и туй. Сунув руки в карманы брюк, я направляюсь туда по выложенной фигурным камнем дорожке. Адски хочется заткнуться сигаретой, чтобы обуздать клокочущий внутри гнев, но я намеренно отказываю себе в этом удовольствии. Ярость мне сейчас необходима, как воздух.

Мое появление замечают далеко не сразу, дав мне фору на то, чтобы оценить обстановку. Я замедляю шаг, рассматривая присутствующих. Цветущий сад утопает в розовато-оранжевом предзакатном свете, кое-где уже зажглись вечерние светильники. Идеальный газон, безупречный ландшафтный дизайн, веселящаяся компания. Кулаки непроизвольно сжимаются, когда я нахожу взглядом отца. Он стоит ко мне спиной вместе с двумя мужчинами, которых мне сложно идентифицировать, пока не подойду ближе. Отец и его гости заняты приготовлением барбекю. Сквозь ритмичную музыку я слышу их голоса и громкий смех. Следующей я замечаю Юлю в компании еще двух женщин, комфортно расположившихся на мягких креслах в беседке. Садовую мебель, кстати, выбирала и покупала мама, и пледы, и чертовы фонарики, и все остальное, что наполняет сад уютом и теплотой. На круглом столике красуется мамин любимый чайный сервис, который она использовала только для особых случаев. Новая хозяйка светится от удовольствия, опираясь на мягкую подушку и попивая чай из фарфоровой чашки. От такого кощунства и наглости сводит челюсти и темнеет в глазах. Узнав среди собеседниц Юльки Матвееву Светлану, я на какое-то время впадаю в ступор. Почему-то только сейчас замечаю, как сильно Олеся похожа на свою мать. Те же зеленые глаза и пшеничные длинные волосы, бледная кожа и тонкие черты лица, но в отличие от дочери у Светланы Андреевны есть стиль и вкус, с помощью которых она изысканно подчеркивает достоинства своей неброской внешности. Значит, один из мужчин, жарящих шашлык, Игорь Степанович. Я переключаю внимание на зону барбекю как раз в тот момент, когда Матвеев снимает с углей решетку с готовым мясом. Отец в знак одобрения хлопает его по плечу, неизвестный третий подставляет блюдо под шашлык, а я тихо о*уеваю, наблюдая за происходящим.

Выходит, что Матвеевы, как ни в чем ни бывало, приехали знакомиться с пассией отца, и, похоже, их совсем не напрягает отсутствие хозяйки дома. У меня нет слов, один мат в голове.

Ну все, налюбовался, оценил обстановку, теперь пора пообщаться поближе.

— Всем приятного вечера, — подчеркнуто вежливо здороваюсь с присутствующими, неторопливо приближаясь к мужчинам. — Что празднуем? — обращаюсь непосредственно к отцу. В моем голосе нет ни намека на разрывающую изнутри черную ярость.

— Александр, ты какими судьбами? — отец недовольно хмурится. Его приятели, правильно оценив ситуацию, удаляются к женщинам. В саду сразу становится заметно тише, градус напряжения зашкаливает.

— Поздравить тебя пришел. С грядущим пополнением. — усмехнувшись, отвечаю я, разглядывая лоснящуюся, местами поплывшую рожу отца и заметные залысины на висках. Ради молодой любовницы мог бы и подтяжку сделать в собственной клинике, жир из пуза и боков откачать или на худой конец спортом заняться. Пересадка волос тоже не проблема. Но зачем? Он же считает себя даром судьбы для любой женщины. Угадайте, кто его в этом убедил? Та, чье отсутствие празднуют ее вчерашние друзья.

— Если тебя мать послала, то сейчас не лучшее время. Поговорим в другой раз.

— А другого раза не будет, пап, — спокойно произношу я.

Он удивленно вскидывает брови, собираясь что-то сказать. Не жалея сил, я бью его кулаком в лицо. Правая рука немеет, раздается противный хруст, и вместо слов из горла отца вырывается булькающий звук. Отшатнувшись под воздействием удара, он хватается рукой за разбитый нос, мыча что-то нечленораздельное. Бью во второй раз, и отец грузно валится на землю, хрипя от боли. Трусливо прикрывается окровавленными руками, когда я делаю шаг вперед.

— Ты свой выбор сделал. Только попробуй хотя бы раз появиться в нашей жизни. Убью, — сплюнув в сторону, с презрением смотрю в начинающие заплывать глаза отца. — Понял? — спрашиваю ледяным тоном.

Он быстро кивает, отползая в сторону к бегущим на выручку защитникам. Не могу поверить, что вот это жалкое ничтожество столько лет диктовало, как нам жить.

— Все в порядке. Я ухожу, — подняв ладони, обращаюсь к подоспевшим приятелям отца.

Где-то на заднем фоне слышу истеричный визг Юльки и удовлетворенно улыбаюсь, встретив ее перепуганный взгляд.

— Хрен ты получишь этот дом, сука. Дед завещал его мне. Приятного вечера, — махнув ей рукой, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и вальяжной походкой покидаю «веселую» и «дружную» компанию.

Позволяю себе выдохнуть, только оказавшись за воротами. Нервная дрожь поднимается откуда-то изнутри и накрывает меня волной апатии и опустошения. Чувствую себя морально выпотрошенным. Ни облегчения, ни триумфа. Я однозначно испортил папаше праздник, но вряд ли он сделает для себя правильные выводы. По крайней мере, на какое-то время затаится и оставит нас с матерью в покое. Привалившись к капоту Ягуара, я достаю сигареты и закуриваю. Руки трясутся, в голове пустота, на душе так мерзко, что хочется нажраться до отключки. Мягко говоря, идея дерьмовая, утром будет еще хуже, чем сейчас, а завтра у меня вечерняя смена. Я должен быть в форме, оставив все личное за порогом больницы. Черт, надо что-то придумать с рукой, не чувствую пальцев. И боли, впрочем, тоже. Повредил из-за старого кобеля свой основной рабочей инструмент.

Бегло взглянув на разбитые костяшки, стряхиваю кровь и глубоко затягиваюсь никотиновым ядом. Задрав голову, отрешенно смотрю на потемневшее небо с россыпью бледно проступающих звезд. На горизонте оно еще раскрашено багрово-алыми штрихами, а прямо надо мной светится серебром убывающая луна. Тишину вокруг нарушают только умиротворяющие звуки природы, шорохи травы, пение птиц, шелест листвы, стрекот кузнечиков… Выбросив докуренную до фильтра сигарету, я закрываю глаза и делаю носом глубокий вдох, наполняя легкие чистым кислородом. Мне нужно расслабиться. Нельзя возвращаться домой в таком состоянии. Мать сразу все поймет и еще больше расстроится, начнет рыдать, или еще хуже — помчится на ночь глядя узнавать, не убил ли я ее обожаемого Сереженьку.

От этой мысли снова становится горько до тошноты. Сколько раз я слышал: Сережа то, Сережа сё, Сережа лучше знает, Сережа просто устал, Сережа много работает… Сколько раз говорил, чтобы училась думать не только о Сереже, но еще и о себе, и иногда обо мне? Почему, черт подери, после смерти дочери маму перемкнуло на отце, а не на сыне? Я бы никогда не заставил ее страдать. Женщины… Я досконально знаю, как они устроены изнутри, но хрен разберешь, что творится в их головах, хотя психологию в Сеченке нам тоже преподавали.

Достаю очередную сигарету и вспоминаю бабушку по маминой линии. Волевая была женщина с сильным внутренним стержнем, деда до самой его смерти держала в ежовых рукавицах, до пенсии проработала заведующей поликлиникой, а потом всю энергию на небольшой дачный участок с покосившимся домиком тратила, за два года преобразив его до неузнаваемости. Я любил туда ездить, мы с ней о чем угодно могли разговаривать, на самые разные темы, как равные, а не взрослый с несмышлёным ребенком. Бабуля меня понимала и слышала, как никто другой. Почему же своей дочери она не привила веру в себя и не научила отстаиванию своих интересов? Жаль, что сейчас я не могу задать бабушке этот вопрос, и как хорошо, что она не дожила до того дня, когда мы похоронили ее старшую внучку.

Услышав приближающийся шум мотора, переключаюсь на размышления о том, кого еще отец пригласил на смотрины своей беременной любовницы. Он лет пятнадцать не звал к нам никого, кроме Матвеевых, да и то крайне редко. Я, как правило, отсутствовал на подобных сборищах. Предпочитал проводить время с друзьями на улице. К тому же дочка мне их жутко не нравилась. Тогда я думал, что из-за веснушек и избалованного характера, а теперь понимаю, что дело было в имени. Олеся. Оно напоминало мне о тяжело болеющей сестре, а я хотел хотя бы иногда забывать, в каком аду мы жили. Шесть мучительно долгих лет. Она стойко сражалась с медленно и неумолимо поедающей ее болезнью.

А все началось с обычной царапины. Сестра поранила ступню о коралл, когда мы отдыхали семьей в Египте. Никто не придал этому особого значения. Побрызгали антисептиком, наложили повязку и забыли. Проблемы начались через месяц после возвращения домой. Сестра вдруг начала слабеть, постоянно держалась невысокая температура, появились тянущие боли в ноге. Родители положили ее в больницу на обследование, и через пару недель нас оглушили страшным диагнозом. Саркома… Я помню, как она улыбалась мне, гладила по голове и утирала слезы. Она обещала мне поправиться и сыграть со мной в футбол на нашей лужайке перед домом. Мне было всего одиннадцать, и я поверил ее спокойной улыбке и уверенным словам, но через полтора года интенсивного лечения ей ампутировали ступню, а еще через год болезнь перекинулась на вторую ногу, поразив коленный сустав, и снова была операция. Потом еще одна и еще…

Внезапно совсем рядом раздается скрип затормозившей машины. Вынырнув из страшных воспоминаний, я рассеяно смотрю на серебристый «Киа Рио» с глухой тонировкой. В глаза почему-то бросается ржавчина на крыльях и трещина на лобовом стекле. Что здесь забыла убитая бюджетная легковушка? Кому-то из гостей такси понадобилось?

Автоматически подношу сигарету к губам, собираясь затянуться, и только сейчас замечаю, что от нее остался только потухший фильтр. Раздражено выбросив окурок, тяну из пачки следующую, хрен знает какую по счету сигарету. Зажав губами, подношу к лицу зажигалку и несколько раз чиркаю, пока не появляется огонь. Газ снова кончается. Надо новую купить по пути в город, а то последнюю зажигалку с балкона забрал. Прикуривать от газовой плиты — удовольствие сомнительное и опасное. Как-то в юности таким образом ресницы и брови себе спалил. Затянувшись, я щурюсь от попавшего в глаза дыма, краем уха улавливая хлопок автомобильной двери. Надо бы убираться отсюда, пока очухавшийся батяня не нарисовался с группой поддержки.

— Страйк? — удивленно окликает меня подозрительно знакомый голос. Проморгавшись, я фокусирую взгляд на стоящей в двух шагах от меня Веснушке. В синих джинсах-резинках и белой свободной футболке, сползающей с острого плечика, ее почти не узнать. Никаких вульгарных надписей и кричащих рисунков, вместо зеленых кед удобные светлые кроссовки, вместо детских косичек собранный на макушке хвост, и даже легкий намек на макияж имеется. Выглядит поразительно нормальной. Милая, симпатичная девочка. Пусть не знойная сексапильная красотка, но посмотреть приятно и в люди вывести не стыдно.

— А тебя каким ветром принесло? — ухмыльнувшись, спрашиваю я, глядя в настороженные мшисто-зеленые глаза. Снова чувствую, как меня затягивает, накрывает. Колдовские, сука, омуты. Вот как она это делает? Я за неделю о ней и двух раз не вспомнил… ладно, не больше десяти, максимум тридцать, а теперь может снова замкнуть на пару недель.

— Мама попросила забрать. Отец выпил, а я недалеко была, — спокойно признается Веснушка, цепляясь внимательным взглядом за мои кровоточащие костяшки. Я инстинктивно опускаю руку, но она уже заметила все, что нужно, но виду не подает, помалкивает в тряпочку. Правильно, не хрен в чужие проблемы любопытный нос совать.

— Твоя развалюха хотя бы до МКАДа доедет? — бессовестно срываю на ней свое дерьмовое настроение, оттачивая при этом мастерство стеба. Ни хрена мне не стыдно, даже нигде не екнуло. Она мои прошлые выходные знатно испоганила, а долг платежом красен. Про три недели своего неадекватного сталкинга я вообще молчу, так как это было мое личное временное помешательство.

— Доедет, недавно из ремонта забрала. Полетает еще, — скрестив руки на груди, с лукавой улыбкой отвечает Леся.

— Полетает? — насмешливо выгибаю бровь. — Так вот значит о каком вертолете речь. Часто прыгать на ходу приходится?

— Только когда тормоза отказывают, — не моргнув глазом, парирует Олеська. Молодец, за словом в карман не лезет.

— А ремнем специально не пристёгиваешься?

— Ага, без страховки же.

— А я сразу понял, что ты мне напиз… наврала, Веснушка. Без страховки указывает на отсутствие парашюта.

— Ну это зависит от того, какие трусы надеть.

— Ты сейчас про бабушкины панталоны?

— Они самые. Просторные, надежные, с вентиляцией.

— Хотел бы на это посмотреть.

— Могу устроить, или ты во мне сомневаешься?

— Тебя опасно на слабо брать.

— А ты попробуй, — провоцирует меня Веснушка. Не сомневаюсь, что она способна устроить дефиле в бабушкиных парашютах прямо на Красной площади.

— Очкую. Сердце не выдержит, — театрально прикладываю ладонь к груди.

— Слабак. — фыркает Олеся.

— Я от клоунессы до сих пор отойти не могу, — отгоняя от лица мошкару, признаюсь со смешком. Она смеется в голос, звонко, заливисто, как девчонка. Она и есть девчонка. Молоденькая совсем. Безбашеная, крыша подтекает, тормоза отказывают и со страховкой наверняка проблемы. Почему я уверен, что Веснушка и в боулинг никогда не играла, и, вообще, сочиняет через слово?

— Я в воскресенье должна была в благотворительном спектакле играть, — вдоволь нахохотавшись, откровенничает Веснушка. — Его отменили, когда я уже из дома вышла. Возвращаться было влом. Кстати, с ролью ты почти угадал. Только не клоунесса, а придворный шут.

— С косами? — недоверчиво уточняю я. Она равнодушно пожимает плечами.

— Девчонки тоже шутами бывают.

— Шутихи, что ли?

Снова смеется, хватаясь за живот.

— Завязывай, Кравцов, или я описаюсь.

— Так вокруг кустов много. Сходи, если приспичило, — предлагаю я, показывая в сторону зарослей за дорогой.

— Дурак, — она смахивает выступившие от смеха слезы.

— Ты лучше расскажи, почему ты в сценический костюм сразу вырядилась, а не с собой взяла?

— Время экономлю, — невозмутимо поясняет Олеся.

— Логично, — ухмыляюсь, прикуривая последнюю сигарету из пачки. Она снова смотрит на мои разбитые пальцы.

— Руку обработать надо, Саш. У тебя аптечка в машине есть? — спрашивает без улыбки. Серьезная, как училка. Совсем ей не идет. Ни тон, ни выражение лица.

— Я сам врач, меня лечить не надо, — грублю в ответ на ее беспокойство. Она шумно втягивает воздух носом и быстро отводит взгляд в сторону.

— Мама сказала, что у вас случилось. Она не хотела ехать. Отец настоял, — тихо произносит Веснушка, и от моей недавней весёлости не остаётся и следа. Я не собираюсь обсуждать с малолетней соплячкой свои семейные проблемы. — Ты правильно сделал, что врезал ему, — неожиданно говорит она. — Надеюсь, Ирина Владимировна отсудит у него все, что ей положено по закону. Она очень хорошая женщина и еще будет счастлива.

— Я знаю, — отзываюсь негромко, внезапно растеряв весь свой агрессивный запал. Не такая она и глупая, моя Веснушка. Моя? Черт, Кравцов, тебя опять не туда несет. Тормози, пока не поздно, но… я, видимо, как Олеся, лечу в неизвестность без страховки. — Поехали со мной, Лесь?

— А машина? — она растерянно хлопает ресницами.

— Я тебя верну, откуда взял, — настойчиво смотрю в распахнутые зеленые глаза.

— Я маму обещала отвезти, — колеблется Леся.

— Такси вызовет, не маленькая, — отмахиваюсь я и протягиваю руку, ту самую, травмированную о физиономию отца. — Поехали, — повторяю низким голосом.

— Хорошо, — выдохнув, соглашается Олеся и неуверенно кладет свои тонкие пальцы в мою открытую ладонь.