Глава 15 О высокой моде и прочих весьма важных вещах
Когда первая шпилька кольнула меня в бок, я честно сдержалась. Когда вторая уколола чуть пониже спины, я сцепила зубы. Так и стояла, считая уколы. И если сперва девицы, крутившиеся рядом с пухлою дамой, лепетали что-то там извиняющееся, то хватило их ненадолго.
- Чудесный шелк… - пела рядом та самая модистка, накидывая на меня кусок какой-то ткани того болотно-зеленого оттенка, который весьма идет жабам. – Вам будет весьма к лицу… и кружева. Кружев надо много. Особенно здесь.
Она ткнула пальцем мне в грудь.
- С чего бы? – не то, чтобы я кружева не люблю, скорее уж к ним я совершенно равнодушна, как и к шелкам, тафте, бархату и прочим изыскам, заполонившим гостиную.
- Оттого, милочка, что вы недостаточно… выразительны в некоторых местах, - на круглом личике мелькнула гримаска. Недовольства? Разочарования? – А недостатки принято скрывать.
Надо же.
- Но в вашем случае это почти невозможно.
Она отерла руки и отступила.
- Слишком темная кожа… и я, право слово, не уверена, что дело лишь в загаре. Можно, конечно, попробовать отбеливающую маску… у меня есть весьма хорошая, с жемчужною пудрой. Или просто пудру? Если погуще… белила, конечно, держатся лучше. Однако в приличном обществе их использовать не принято.
Она слегка сморщила носик.
Белоснежный.
Как и щеки. Лоб. И вся-то сама дама. Она мне-то казалась пудрой посыпанной. И свекровище мое тоже скривилось, явно разделяя мнение.
- Девушка слишком высока. Такой рост просто-таки неприличен!
- Почему?
Интересно, что предложит. Голову укоротить или ноги?
- Потому что вы можете оказаться выше мужчины! Это… заставит его чувствовать неловкость. Каблук исключен. И высокие прически тоже. Волос…
Она пощупала мои волосы.
- Жесткий. Такой не смягчить простым ополаскиванием. Цвет опять же… какой-то чрезмерно насыщенный. Он подчеркивает смуглость кожи.
Я подавила вздох и желание послать всю эту моду лесом.
- Но кружев мы добавим. Побольше… и блеска… мне кажется, в ней есть что-то донельзя варварское. А варвары любят блеск.
Я прикусила язык.
Спокойно.
Просто вытащить булавки, шлепнуть по рукам одну особо вредную девицу, что так и норовила уколоть меня в спину. И дышать. Глубоко и спокойно. Так, чтобы пламя не вырвалось.
Так, чтобы…
- Что вы делаете!
- Распутываюсь, - искренне сказала я, скидывая те куски ткани, которыми меня успели обернуть. Не знаю, из лучших соображений или как, но ощущение было, что еще немного и полосы эти стянут, спеленав меня намертво.
- Но мы только начали!
- Мерки есть. Фасоны сами выберете, - я вытащила очередную булавку. – Все равно на мое мнение вам наплевать, так что я здесь не особо и нужна.
- Но… - модистка поглядела на свекровь.
Та горестно вздохнула.
- И это, - я переступила через гору то ли шелка, то ли тафты. – Мне бы экипаж.
- Зачем?
- В гости поеду.
- Боюсь, это невозможно. Экипаж занят…
- Ничего страшного, - я улыбнулась широко и дружелюбно. – Я и пешком могу прогуляться…
- Это неприлично!
- Зато удобно.
И вышла.
Спорить?
Не собираюсь я ни с кем спорить. И скандалов устраивать не умею. Кому бы другому в зубы дала б, а тут вроде как леди… леди в зубы давать – полное некомильфо. Но и дальше делать вид, что ничего-то этакого не происходит, я не собираюсь.
Мне нужно с кем-то посоветоваться.
С кем-то, кого не хочется убить. С кем-то, кому я доверяю. И… и просто убраться. Из этого дома, который давит на нервы. В котором я чувствую себя, словно в клетке, пусть даже донельзя роскошной.
Я поднялась в комнаты.
Пусто.
И Чарли опять нет. И… и это тоже дерьмо.
- Дерьмо, - повторила я вслух, но легче не стало. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо…
Горничная, заглянувшая было, застыла с премрачным выражением лица. Ну да, скажи еще, что леди не ругаются. Хотя… не скажет. Она меня, если не боится, то всяко опасается.
И ненавидит.
Хотя последнего я уж точно понять не могу. Да и… надо оно мне? То-то и оно, что не надо.
- Я ухожу, - сказала я зачем-то, может, оттого, что хмурая физия нервировала. – Вернусь… к ужину, наверное, вернусь. А нет, то ничего страшного.
- Ваш муж будет недоволен.
- Его проблемы, - я пожала плечами и… и вправду, его ведь. привез. Бросил. Делся куда-то. А я тут. Одна. И… и даже письма крадут, сволочи. Если только их, потому что сомневаюсь, что Эдди не пытался в гости прийти. Но раз не пришел, то выходит, что… не пустили?
Рожей не вышел для местных изысканных гостиных?
Ярость в груди закипала, грозя выплеснуться живым огнем. И я закрыла глаза. Вдох. И выдох. Вдох… выдох. А ведь и вправду-то можно не возвращаться.
В конце-то концов.
Я ведь… я ведь не обязана жить именно здесь. Можно снять номер в какой гостинице, на неделю-другую, пока Чарли дела не порешает. А потом и отбыть.
Я вздохнула.
И открыла глаза. Бросила взгляд в зеркало. Ну-ну, Милисента, и долго ты врать себе собираешься? Неделя-другая? Хорошо, если эти дела затянутся на месяц или два, а то ведь могут и вовсе не отпустит. Что тогда? Гордо жить в гостинице?
А на что?
На сокровища мертвецов? Те, что при нас, не бесконечны. А потом… Эдди отправить за новыми? Глупость. И что это вообще за жизнь такая будет-то?
Дерьмо.
Я отвернулась от зеркала, в котором отражалась я, некрасивая, растрепанная, с неправильными волосами, слишком смуглой кожей и без выдающихся достоинств, отсутствие которых придется маскировать кружевом.
Зато у меня револьвер имеется.
И… и если что, то…
Я ведь действительно могу уехать. Не в гостиницу, нет. В город Мастеров. Если окажется, что здесь я не особо нужна, если…
Горничная посторонилась.
- Экипаж ждет, - сказала она сухо.
- Надо же, все-таки нашелся, - не удержалась я.
Осталось понять, куда ехать-то.
Ванна… кто бы знал, до чего Эва соскучилась по обыкновенной ванне! Чтобы чугунная, полная до краев горячей воды. Полочка с маслами и экстрактами.
Горничная, готовая помочь.
Ощущение неги, когда тело будто парит в этой вот, пронизанной цветочными ароматами, воде…
Ванна осталась дома. В комнату же притащили огромную бадью, которую наполнили водой. И Кэти, явно не собиравшаяся уходить, велела:
- Лезь. И рубашку сними. Что у вас, ледей, за мода такая, в одежде в воду соваться?
Эва поняла, что краснеет.
- Чего? – Кэти кривовато усмехнулась. Может, конечно, она хотела просто улыбнуться, но… та часть её лица, исполосованная шрамами, оставалась неподвижна, а потому улыбка получалась жуткой. – Пройдет… не боись. Мужики, они-то только поначалу стеснительных любят, а потом надо, чтоб погорячей.
- Я… не понимаю.
- Поймешь. И лезь давай. Или сама не можешь? Помочь?
При мысли о том, что Кэти прикоснется к ней, Эва пришла в ужас. И… и рубашку сняла, тем паче что та успела измазаться, да и потом пропиталась. Но… но собственная нагота пугала.
- А ничего так. Сиськи покаж.
- Я…
- Ладно, - Кэти отступила. – Вижу, что есть… мойся давай! Или думаешь, что спинку кто-то потрет?
И вышла.
Слава всем богам, вышла… Эва забралась в бадью и поморщилась. Вода была едва-едва теплой. Долго в такой не посидишь.
Зато мыло было отличного качества. Матушка себе такое же покупает, в аптекарской лавке на углу Шерридан и Кессон-стрит. Правда, кусочек совсем маленький и весь обмыленный, и… и наверное, эти мылом кто-то пользовался.
До Эвы.
Она заставила себя перебороть отвращение.
Вымыться все же надо. И волосы в порядок привести, хотя бы относительный. А то ведь спасать придут, а от нее воняет. От леди, даже попавшей в затруднительное положение, не должно вонять.
Никак.
Волосы тоже пришлось мыть мылом. И оно стекало, норовило попасть в глаза. И попадало. И жгло. А уж как Эва намучилась, пытаясь смыть пену! Не говоря уже о том, что ни ополаскивания с уксусом, ни восстанавливающего волос зелья ей не оставили.
Хотя…
Вот вернется она домой, на неделю запрется в ванной комнате.
На две!
А то и на месяц… лишь бы вернуться.
Кэти появилась, когда Эва уже почти решила надеть старую рубашку.
- Холодно? Ничего, потерпишь. На от, - в Эву полетела мятая одежда. – И поспешай.
- Это… это что?
- Это то, что ты напялишь. Или сама, или с моею помощью.
- Но…
Эва, сдерживая дрожь, - а она успела уже замерзнуть, - подняла платье именно того странного вида, которое… о котором… неужели и вправду кто-то носит подобное?
Здесь же вырез огромный!
И… и юбки… юбки даже с виду коротки.
- Выбирай, - повторила Кэти жестче. И шагнув, вцепилась в лицо. Пальцы её сдавили щеки, заставили губы вытянуться вперед. – По-хорошему я уже говорила. Но могу иначе.
Уродливая сторона лица её покраснелась и налилась кровью.
- Я могу побить тебя. Так побить, что следов не останется. Могу поломать пальцы, скажем, на ногах. Без мизинцев тоже ходить можно. Могу запереть в леднике, и поглядеть, надолго ли тебя хватит. Или в яме с крысами… но нет, крысы шкуру попортят. Могу выпороть. Могу… я могу сделать с тобой все, что в голову придет. Пока ты принадлежишь мне. Ясно?
- Д-да.
Ужас. Никогда еще Эва не испытывала подобного ужаса.
- Но я не хочу. Я хочу дружить. У тебя есть подруги?
- Н-нет.
- И у меня нет, - вздохнула Кэти, руку разжимая. – И не будет. Потому как они только и норовят, что на шею присесть. А мне оно надо?
- Н-не знаю.
- Мне надо, чтоб ты оделась, расчесала свои космы и спустилась вниз. А потом улыбалась. Говорила. И была веселой да радостной, чтобы человек, который заплатил за этот разговор, остался доволен. Ясненько?
Нет.
- Д-да, - выдавила Эва.
- Потому как он вернется завтра. И ежели ты ему глянешься сегодня, он заплатит. Много заплатит. Столько, что я забуду про твой долг и отдам тебя ему.
Разве можно вот так… наверное, можно.
- И он заберет тебя, маленькая бледненькая девочка, из этого места. Тебе ведь здесь страшно, да? Мне было страшно. Я была глупой и не знала, что есть места и пострашнее. И если тебя заберут, то ты того так и не узнаешь. А потому… не заставляй меня делать тебе плохо.
Кэти опустилась на кресло.
- Одевайся.
Спорить с ней Эва не решилась.
Нижняя рубашка… тоже чья-то, но хотя бы стираная. И полупрозрачная, такая, что… светится вся. Чулки.
Пояс для чулок.
- А… остальное?
- Чего? Платье натягивай и не кривись. Хорошее.
Из мягкой ткани, правда, местами слегка потертое и явно перелицовывалось не раз. Но… но ложится прямо поверх рубашки.
- Сисек, конечно, маловато… - сделала вывод Кэти. – Но ничего, сейчас подтянем…
Она сама управилась со шнуровкой, а после и за гребень взялась. Чесала она жестко, с какой-то непонятной злостью. И Эва закусила губу, чтобы не закричать от боли.
И от страха.
Платье… кто носит платья, из-под которых выглядывает отделанный кружевом край рубашки? И сверху, и… и снизу. Подол едва прикрывал колени, отчего Эва ощущала свою наготу.
Беззащитность.
И…
- Вот так, - Кэти отложила гребень. – Рожа, конечно, бледновата, но краситься не след… да, да… они любят свеженьких. Все любят свеженьких. Сволочи.
Она тяжко поднялась.
Оглядела.
- Вздумает лапать – кричи. Ибо за разговоры плачено и только.
Стыдно.
И… и страшно. Просто до немоты в пальцах. До желания закричать и так, чтобы стекла, те самые, темные, грязные, закрытые решетками, разлетелись на осколки.
Чтобы… чтобы Кэти замолчала.
А кто-нибудь там, снаружи, услышал и… спас. В книгах героинь, оказавшихся в затруднительном положении, всегда спасали. Эва чем хуже?
Надо…
Надо сделать хоть что-то. Но она молча встала. И сделала шаг к двери. И еще один – за дверь. И потом тоже просто шла, не способная ни на что.
Разве только…
Если она спрячется, там, на изнанке, как сделала Тори, то… то будет не важно, что происходит здесь, в мире яви. Но это ведь не жизнь там. Что бы Тори ни говорила.
Не жизнь.
Не настоящая, а значит…
Лестница.
Запах… какой-то запах. Резкий. Насыщенный до того, что Эва чихнула. Так могло бы пахнуть в гостиной, в которой разлили ароматное масло, скажем, лавандовое.
Или еще какое.
Темно.
И темнота эта в первое мгновенье кажется плотной, непроницаемой.
- Погодь. Сейчас, - Кэти входит первой и весьма ловко один за другим зажигает газовые рожки. Блеклый свет их кажется таким ненадежным.
Таким…
И Эва жмурится.
Не плакать. Нельзя. Это разозлит Кэти и, как знать, что она придумает. Надо просто… просто успокоиться. Взять себя в руки. Её спасут.
Её уже спасают.
Ищут.
И найдут всенепременно. Именно. По-другому и быть не может. И…
- Иди. Сядь, - Кэти поманила. В полумраке, когда тень скрывала изуродованную часть её лица, Кэти казалась почти красивой. – Вон там сядь и сиди. Жди. Сейчас придет. Будет спрашивать – отвечай, да только сама думай, чего говорить.
- А… - страх толкнул, не иначе. – Ты не боишься, что я… попрошу помощи?
- Чего? – она рассмеялась весело и заливисто. – О помощи…
- Что смешного?
- Да… - Кэти смахнула слезу. – Ничего. Верно. Только, деточка, думаешь, он ничего-то не знает? Этакий весь из себя благородный?
Последнее слово она выдохнула с откровенной ненавистью.
- Да все-то они знают! Каждый из них! Просто одни закрывают глаза, притворяются, что ничего-то не видят, не слышат, не разумеют. А другим изначально насрать. У него есть деньги. И есть… - она щелкнула пальцами. – Хотелки. И ты станешь очередной. Или нет. А помощи… ну, попроси, что ли.
И ушла.
Вот так просто… наверное, будь Эва посмелее, она бы рискнула выглянуть в коридор. Или даже дальше. Пройти на цыпочках до входной двери, а там на улицу… и на помощь позвать! Громко так!
Только…
Она не была смелой. И осталась на месте.
Тихо.
И… темнота отступает. Видны уже не только белесые пятна газовых рожков, но и сама комната. Плотные портьеры, сомкнутые так, что и маленькой щелочки меж складками бархата не видать. Запах… цветочный, лавандовый и резкий до невозможности. Но если дышать ртом, то терпимо.
В дальнем углу комнаты камин, но огня в нем нет, и зев его за решеткою видится темной дырой.
Страшно.
Ковер.
Стол с вазой, в которой тихо увядают лилии. Матушка лилии не любила, все повторяла, что, мол, пахнут слишком уж сильно.
У нее от этого запаха мигрень начиналась. А Эва… Эве они нравились. Крупные яркие цветы, такие вызывающе-белые, с лепестками, будто из фарфора отлитыми.
Но сейчас её замутило.
Она сидела.
И… долго ли? Эва не знала. Просто сидела. Разглядывая резной столик. Кресла, стоящие друг напротив друга. Вазу… ваза была древней, возможно, даже ценной. И лилии.
Дверь отворилась беззвучно.
И Эва оглянулась.