Глава 24 В которой леди совершает глупость

Эдди зубами вытащил пробку из бутылки и глотнул. Закрыл глаза. Укрепляющий эликсир имел отвратительный вкус, да и пах не лучше. Он бухнулся в пустой желудок, и тот съежился, попытавшись избавиться от пакости.

- Ты и вправду думаешь, что ей там место? – Чарльз сидел напротив.

- Нет, - честно ответил Эдди, все-таки справившись с собой.

А сил общение с духами забрало немало. И руки предательски подрагивали. И холодно было. Он давно уже не мерз вот так, изнутри.

- Но если оставить, будет хуже. Она попытается найти. Тебя. Дом. Дом не найдет. Он закрыт…

Эдди потрогал зубы языком. Ныли. Муторно так. Изнутри. Мерзкое ощущение.

- И полагаю, что твое приглашение – своего рода пропуск.

Чарльз вытащил карточку и покрутил.

- Магии не чувствую.

- И не почувствуешь. Там… сложное что-то. Кто бы ни ставил, он был мастером. Но систему сломали. Раз войдешь, во второй раз сама пропустит.

Рассказывать сложно. И вообще говорить. Холод отступает, сменяясь слабостью. Еще немного и Эдди уснет. На час. Час у них есть. Хватит, чтобы отдохнуть.

Только…

- Слушай, - мысль была ленивой. – Если девочка умерла, дело бы расследовали?

- Пожалуй.

- Найди мне того, кто этим занимался. Потом. Как все закончится. А за Милли не бойся. Стреляет она отменно. А кого не пристрелит, того спалит ко всем демонам.

Чарли вздохнул и признался:

- Этого я и опасаюсь.

Потом он сказал что-то еще, но этого Эдди уже не услышал. Сон был глубоким, ровным и напрочь лишенным видений. Разве что голова слегка побаливала. Гадство, когда голова болит даже во сне.

- Эдди, - его позвали за мгновенье до того, как он проснулся. – Эдди, вставай!

Он открыл глаз.

Плыло.

Он открыл второй и проморгался.

- Как ты? – с заботой осведомилась Милли.

- Ох… очень хорошо, - спохватился Эдди, заметив матушку, которая устроилась в золоченом креслице. Чарли, переодевшийся в темный костюм, занял второе. И оба они о чем-то мило беседовали.

- Дорогой, - матушка соизволила обратить внимание на Эдди. – Тебе стоит принять ванну и собраться. Опаздывать нехорошо.

И опасно.

Кто знает, не закроется ли двери проклятого дома в полночь?

- А…

- Скажешь хоть слово, - мрачно произнесла Милисента. – Пришибу сама.

- Ч-чудесно выглядишь.

На ней было розовое платье. Очень розовое. Какое-то вот такое… особенно розовое, можно сказать. Причем розовость эта была пышною, воздушною, и казалось, что Милисента тонет в кружевной пучине. Даже захотелось спасти.

Её лицо было покрыто чем-то белым. И оттого казалось мертвенным, а эту мертвенность подчеркивали неестественно алые губы. Брови казались двумя тонкими ниточками, а на щеках горели ровные кругляши румянца.

- Это… что?

- Не волнуйся, маску я тоже надену, - проворчала Милисента и добавила тише. – С превеликим удовольствием.

На волосах её, собранную в какую-то башню из кучеряшек, возлежала шляпка. Шляпку украшали цветы и маленькие птички.

Чучела маленьких птичек.

Эдди ткнул в одно пальцем.

- Мне еще муфту предлагали. Из крыльев чайки.

- Это еще ничего. Помнится, когда я… готовилась к отбытию, в моду вошли насекомые, - поделилась матушка. – Жуков высушивали, покрывали лаком и нашивали на платья[1].

Эдди слегка замутило. Или это от голода?

- Ты иди, дорогой, - матушка поглядела с усмешкой. – Мода порой бывает… странна.

- Только побрякушек дай! Побольше. Для дела, - пояснила Милисента. – И солидности.

Собрался Эдди быстро. И да, возблагодарил богов, что отведенная ему роль не требует парадного костюма. Собственная одежда, вычищенная, была куда милее.

А вот золото на Милисенте смотрелось…

- Как-то слегка дисгармонирует, - заметила матушка, разглядывая массивное, в три пальца шириной – причем пальца Эдди – ожерелье, что змеей легло на шею. – Слишком оно… иное. Тут бы что-то с камушками…

С камушками тоже нашлось, легло чуть пониже, поэтому оставили два.

И по пятерке браслетов на каждую руку.

Перстни.

Пара золотых спиц, увенчанных массивными камнями. А ведь Эдди так и не дошел до нормального ювелира. И жаль, что остального вернуть не вышло. Из города он забрал куда как больше.

Маска у Милисенты тоже была розовой.

С перьями.

И камушками. А еще пахло от нее тяжелыми духами, но Чарльз ничего, выдержал, даже глаз не дернулся. Руку он подал.

- Выйдем… черным ходом, да и постараюсь, чтобы никто не заметил.

Оно и вправду, если наблюдают, то… слухи пойдут.

- Не стоит переживать, - матушка смахнула пылинку с жилета Эдди. – Пока леди в маске, леди как бы и нет. Даже если кто-то вдруг потом решит, будто он узнал леди в маске, всегда можно сказать, что он ошибся.

- И поверят?

Она слегка пожала плечами.

- Смотря кто скажет.

Экипаж был без гербов и с виду мало отличался от прочих, каковых на улицах города было много. Внутри правда пахло кожей и свежестью, да и четверка лошадей лоcнилась.

- Проклятье, - Милисента поерзала на сиденье. – Чешется…

- Терпи.

- Терплю, - проворчала она. – Но желание отстрелить кому-то башку лишь крепнет.

И ни у одной её.

Дальше молчали. Ехать пришлось довольно долго. Эдди слушал, как грохочут колеса по мостовой, сжимал коробку с россыпью камней, которую доставили накануне, и думал, что все пойдет не так. Все всегда идет не так, как оно планируется. А потому пара револьверов, ножи, удавка и дудочка – не так уж и много.

Чарли тоже думал. И пальцами шевелил, словно разминая. Милисента молча пялилась в окно, правда, задернутое шторкой, а потому вряд ли она что-то за ним видела.

Вот экипаж остановился.

- Ну… пошли, что ли, - Эдди поднялся первым. – Чтоб их всех…

Эва дрожала. И от холода, и от нервов.

Она сама не знала, от чего больше.

Ей принесли шаль. Огромную, кружевную, из тонкой шерсти. Шаль была легкой, а еще неуловимо пахла пылью. И Эва куталась в нее, но… помогало слабо.

В комнате, куда её препроводили, было людно. Да и сама эта комната, лишенная окон, тесная и сырая, давила. Нервно дрожал огонек газового рожка, освещая заплесневелые стены. У одной стояла лавка, и на ней устроилось несколько девиц в нижних рубашках. Еще одна стояла в углу, молча, уставившись куда-то в стену. Эва тоже посмотрела, но не увидела ничего.

- Ишь ты, - рядом из темноты вынырнуло лицо. – Какая!

Девушку, пожалуй, можно было бы назвать красивой, если бы не темные редкие зубы. Она же вцепившись в шаль, дернула.

- Отдай!

- Тихо, - рявкнул кто-то, и серая фигура шевельнулась в углу. – Соблюдать порядок. Не драться.

Женщина. Широкая. Почти уродливая, с изрытым оспинами лицом и тяжелыми руками.

- А чего ей…

- Тихо! – рявкнула женщина снова. – Порядок. Кто нарушает, тот выбывает.

Возникло желание нарушить, но Эва удержалась. Надо держать себя в руках. Надо… успокоиться. Надо собраться с силами. Осталось недолго.

- Ничего, - прошипела девушка. – Еще повстречаемся… эй, мы туточки околеем! Хоть одеяло какое дайте! А то пойдем с соплями…

Одеяла принесли.

А еще воду в стеклянных бутылях, которые тотчас расхватали.

- Вот тебе! – перед лицом Эвы возник кукиш. – Кто успел, тот и съел!

- Напрашиваешься… - грозно сказала женщина в сером. – Сейчас Матушку Кэти кликну…

Матушка?

Смешно.

Эва отступила. Осмотрелась. Девушек в комнате было с дюжину. Много? Мало? Большая часть молчала. Кто-то плакал. И та, одна, буравила стену взглядом.

Что с ней?

Эва подошла поближе, но её снова схватили за руку.

- Не трожь, - предупредила все та же излишне любопытная девица. – У ней того…

- Мамочки… - всхлипнул кто-то рядом. – Мамочки…

- Тут свои мамочки.

- Как тебя зовут? – Эва поглядела на девицу.

- А чего?

- Меня – Эва, - Эва постаралась улыбнуться по-доброму. Матушка постоянно твердила, что добрая улыбка располагает людей к беседе. – Что с этой девушкой?

- Неска я. Агнесс, стало быть. Известно, чего. Успокоили её. Эликсирчиком. И вона… - Агнесс помахала перед лицом девушки рукой. Та не шелохнулась. – Давненько поять, она уже того… не смогет сама. Ну, может, оно и к лучшему. А ты, стало быть, из благородных?

Эва кивнула.

Странный разговор. Странное место. Странные люди. И… безумие. Совершеннейшее. А она – часть этого безумия.

- Ишь ты… - восхитилась Агнесс. И разом утратила интерес. Она была невысокой, щуплой и с какой-то неестественно огромной, выпирающей грудью, которая колыхалась под прозрачной тканью. – Ничего… и на тебя кто, глядишь, найдется. Только и вправду не буянь.

Агнесс отошла, чтобы спихнуть с лавки другую девицу. И та молча подчинилась.

Эва…

Осталась стоять.

И стояла долго, может, целую вечность, пока вновь не отворилась дверь, пропуская Кэти и… и кто это? Такой… такой странный?!

Не человек.

Совершенно точно не человек!

Темная кожа, даже, наверное, черная или скорее темно-темно серая, жаль, что света мало и оттенка не разглядеть. Светлые, почти белые волосы, заплетенные в косы. И острые черты лица, настолько нечеловеческие, что и смотреть-то на это лицо страшно.

Но Эва смотрит.

Разглядывает.

И решается сделать шаг. К Кэти.

Осторожно так.

И губы Кэти растягиваются в улыбке. Она поднимает вторую руку и тычет в Эву.

- Сюда иди.

И Эва подходит. А Кэти толкает существо к ней.

- На от. Приглянь. Он смирный, но кабы эти дуры с перепугу чего не утворили. Еще попортят, а он дорогой.

Он? Мальчик?

На нем тоже длинная, до пят, рубашка, сквозь которую просматриваются очертания тонкого тела.

- И ты гляди! – сказала Кэти уже женщине в серой. – Ежели чего, ты меня знаешь.

А после огляделась и вздохнула. Нервничает? Определенно. И… и понимание, что Кэти тоже нервничает, неожиданным образом успокоило Эву.

Все будет хорошо.

Ей ведь… обещали.

- Идем, - она потянула мальчика в угол. Сколько ему? Он высокий, почти с Эву ростом, но все равно ведь ребенок. – Как тебя зовут? Я – Эва…

- Отродье! – из сумрака вынырнула Агнесс. – Проклятое отродье!

- Тихо, - попыталась успокоить её Эва. И мальчишку дернула, чтобы за спину встал. – Просто ребенок.

- Отродье!

- Ребенок. Обыкновенный. Выглядит иначе и только.

- Все они твари! И господь велел, чтобы мир людям отдали! А они не отдали! И с того прокляты! – глаза Агнесс нехорошо прищурились. – Истреблены они будут во славу человечию…

Эва покачала головой, а потом указала на дверь. И на женщину, что стояла у нее, наблюдая.

- Хочешь, чтобы тебя выкинули? Или еще чего? Сказано же, дорогой.

Аргумент подействовал, и Агнесс отползла. Остальные и без того сгрудились подальше, будто опасаясь, что хрупкое это дитя – а рука, за которую держалась Агнесс была на удивление тонкой – навредит им. Вот ведь…

- Не бойся, - Эва не знала, что еще сказать. – Пойдем. Сядем куда, что ли…

У стены лежала солома, и если сгрести её в кучу, то можно и устроится.

- Садись.

Мальчик подчинился. Правда, на Эву он так и не посмотрел. Взгляд его блуждал по комнате, и казалось, он не понимает, где находится.

Эва опустилась рядом.

И… что дальше? Ждать? Она устала ждать. И надеяться тоже. И… и просто набросила край шали на паренька. А то вон, дрожит. Пытается сдержать дрожь, но все равно.

- Сиди, - сказала она строго, прям как матушка почти. – Вдвоем теплее.

Сиу чуть наклонил голову.

- Эва, - повторила Эва. – Меня зовут Эва… не важно, откуда. А ты?

Молчание.

Пускай себе. Не больно-то хотелось. Но тишина раздражала. И всхлипы. И кто-то, кажется, бормотал молитву, но разве поможет молитва? В таком-то месте. Нет… надо представить, что все уже закончилось.

Торги.

И Берти выкупил бестолковую свою сестру. Забрал. Увез домой. И… и мама плачет, а еще выговаривает Эву за глупость. Но главное, она рядом. И отец, наверняка, хмурый, суровый, но он тоже рад. Берти… представлялось все живо, до того, что на глаза навернулись слезы.

И Эва зажмурилась.

- Ним, - тихий голос-шелест раздался рядом. – Хозяин называл. Ним.

- Спасибо, - наверное, если говорить, станет легче. Ему ведь тоже… страшно? – Ты действительно сиу? Извини, если это неуместно. Я никогда не могла понять, что уместно, а что нет. И мама всегда пеняла... но я не видела сиу. В прошлом году, говорили, привозили большую выставку. На три недели.

Она все-таки шмыгнула носом, но справилась.

- И мне Энн, это подруга моя, рассказывала… она ходила с сестрами и матушкой, а моя вот отказалась. Говорила, что так – не по-божески… там были сиу. Чучело. И еще орки, но вроде бы без чучел, так, сами по себе. И люди с черной кожей, но их я и так видела. Их много. Привозят из Африки со слоновой костью. Отцу предлагали купить, но зачем, если у нас плантаций нет. И матушка тоже против была. Говорила, что ей дома и обычных служанок хватает. Китайцы еще точно были. И с дальнего Севера. Энн говорила, что у них лица плоские, а глаза узкие, такие, будто щелочки. А кожа темная-темная, но не черная совсем. Индийцы… представляешь, у них, когда муж умирает, жену тоже сжигают. Жуть какая.

Её слушали.

И не только мальчишка, который сидел тихо-тихо, но хотя бы как-то согрелся, во всяком случае, уже не было ощущения, что рядом с Эвой ледышка.

- А ежели жена? – уточнила Агнесс.

- Тогда муж берет другую жену.

Точно Эва не знала, но что-то ей подсказывало, что поверят и так.

- Нечестно выходит, - сказал кто-то.

- Можно подумать, у нас иначей… мужикам-то все можно, а бабе и чихнуть лишнего разу попробуй. Вона, батя мой чуть чего сразу за палку брался, так мамку и зашиб. А судья сказал, что сама виноватая, что мужу перечила. И штрафу дал[2]. Откудова штраф платить? Вот батя меня и запродал.

Сердце болезненно сжалось. Не должно так быть! Не должно… вот вернется Эва домой и отцу все расскажет. Он ведь в Совете. И голос имеет. И пусть тоже расскажет остальным, чтобы закон приняли. Они ведь потому в совете сидят, чтобы всякие законы выдумывать.

- А я сама ушла, - очень тихо произнесла девушка с длинными, почти в пол, волосами. Эти волосы лежали на плечах рыжим покрывалом. – Матушка всю жизнь работала и рожала. Работала и рожала. Вся высохла. И померла. А отец сразу, почитай, другую в дом привел. Помоложе…

- Злую?

- Нет. Тихая она. Сирота. Небось, другая не пошла бы. Он её палкой бьет. И читает Писание, что жена мужа уважать должна. А сам ко мне полез одного раза. Я и подумала, что чем такое, лучше найти кого… но кого ты найдешь в нашей деревне? И сбежала.

Все замолчали. И кто-то опустился рядом, прижался к Эве.

- Господь не оставит детей своих, - уверенно произнесла очень красивая девушка. – Он любит всех, и оступившихся, и павших… надо лишь покаяться.

Мальчишка вздрогнул, и Эва поспешно погладила его по руке, успокаивая.

- Тю, нам-то в чем каяться?

- В мыслях дурных. В неверии. В сомнениях, что душу обуревают.

- Да какие тут сомнения! – фыркнула Агнес, подбираясь поближе. И мальчишку толкнула. – Тесней садись. Так оно получше… у меня семеро сестер. Бате надолго хватит, за меня ему вона, два золотых дали. А у младших и зубы целые. Только одна дурковатая, но это потому, что он по пьяни поленом в нее кинул.

- Помолимся…

- Вот не надо!

Они тихо переругивались, и было что-то успокаивающее. А еще вместе и вправду теплее… хорошо бы, чтобы Берти их всех выкупил. А потом бы передал матушке, она входит в Попечительский совет. И в приюте для падших девиц нашлось бы место Агнесс. И остальным. Даже если они не совсем еще павшие.

Рядом мелко и нервно дрожал мальчишка. Но руки не убирал. Наоборот, неестественно тонкие пальцы сами вцепились в рукав Эвы.

[1] Тоже вполне реальный факт. Как и муфта из крыльев чайки. И чучело кошечки на шляпке.

[2] Вполне обычная судебная практика