Эпилог

Четыре года спустя

Июльское солнце стояло в зените, когда я вынесла на задний двор последнюю стопку тарелок.

Длинный стол под яблоней Глеб поставил ещё позапрошлым летом, сказал, что для большой семьи нужен большой стол. Тогда я посмеялась, а теперь едва хватало места.

Я поставила тарелки и на секунду замерла, глядя на сад. За эти годы он стал именно таким, каким я рисовала его в эскизах той осенью, когда была уверена, что никогда его не увижу.

Злаки вдоль дорожки поднялись по пояс и шелестели от каждого ветерка. Флоксы стояли пышными белыми и сиреневыми облаками, и от них шёл густой, медовый аромат, от которого летом кружится голова.

Лилейники горели рыжим, как когда-то горел осенью клён, эхинацеи качали розовыми головами, а над шалфеем гудели шмели.

Я смотрела на всю эту красоту и вспоминала тот май. Тюльпаны тогда зацвели поздно, но зато все сразу. Белые, пыльно-розовые, тёмно-бордовые, они поднялись вдоль дорожки такими плотными волнами, что я выходила по утрам на крыльцо и не верила.

Под ними синели мускари, у забора качались нарциссы, а над скамейкой зацвела яблоня, розово-белым облаком.

Я ходила между клумбами, трогала тяжёлые бутоны и думала, что сажала всё это для женщины, которой никогда не существовало, а зацвело оно для меня.

Мне было неспокойно той весной, я не говорила Глебу, но с каждым месяцем всё больше боялась. Он улыбался, обнимал, говорил: «Не торопись, всё будет», а я считала недели и думала о том, что, может быть, мы правда опоздали.

Что я слишком долго ждала, пока он достроит свой дом. Что то самое «потом», которое мы так долго откладывали, так и не наступит.

А в то утро, среди тюльпанов, у меня закружилась голова. Я вернулась в дом, достала из ящика тест, который купила накануне, и через три минуты сидела на краю ванны, прижимая ладонь ко рту.

Глеб был в саду, чинил калитку, я вышла к нему, не помня, как спустилась по лестнице, и молча взяла его за руку.

— Ты чего? — он нахмурился, вглядываясь в моё лицо. — Ань, что случилось?

Я вложила тест ему в ладонь, он долго смотрел на две полоски, потом поднял на меня глаза, и я никогда не забуду этого его лица. Растерянного, неверящего, совсем мальчишеского.

— Это правда?

Я кивнула и разревелась, а он прижал меня к себе так крепко, что стало трудно дышать. Он что-то говорил мне в волосы, сбивчиво, бессвязно, а у меня по щекам текли слёзы, и я ещё никогда не была такой счастливой.

— Аня, ты чего застыла? — окликнула меня Наташа. — Иди сюда, мы без тебя не начнём!

Я вздрогнула и вернулась в июль. Наташа сидела в плетёном кресле в тени, обмахиваясь веером. Рядом с ней маленький, но серьёзный Артёмка, сосредоточенно строил из шишек что-то, отдалённо похожее на крепость.

Влад у мангала что-то рассказывал коллегам Глеба, и те хохотали. У стола уже собрались мои девочки из бюро, разливая морс по стаканам.

— Никита пришёл! — крикнул Влад, оборачиваясь к калитке. — Ну что, жене сад понравился?

Каждый раз, когда Никита приходил к нам, его встречали этой шуткой.

— Отличный сад, — невозмутимо ответил он, проходя к столу с бутылкой вина. — Очень рекомендую. Хозяйка, правда, до сих пор со мной сквозь зубы разговаривает.

— Неправда, — фыркнула я. — Я тебе тогда два часа про сорта тюльпанов рассказывала. Это ты со мной сквозь зубы разговаривал, боялся проколоться.

Мы посмеялись, и тут из-за угла дома с визгом выбежала Ника. Светлые кудряшки, мои глаза, отцовский упрямый подбородок, сарафан в горошек, весь уже в пятнах от травы.

Она неслась по газону, раскинув руки, и спотыкалась на каждом третьем шаге, а следом за ней, не отставая, рысил Арчи.

Он вырос в огромного, лохматого, рыже-чёрного пса, совсем не похожего на того мокрого заморыша, которого мы подобрали на обочине. Одно ухо у него так и осталось торчком, второе висело.

Он был самым добрым существом на свете. Иногда я думала, что так преданно умеют любить только те, кто когда-то узнал, каково это, когда тебя выбрасывают под дождь. Он помнил и берёг всех нас, как будто боялся снова потерять.

Ника споткнулась, полетела носом в траву, и Арчи в ту же секунду подставил ей свой лохматый бок. Она шлёпнулась на него, как на подушку, и залилась смехом, а он терпеливо лежал, пока она дёргала его за уши и лезла ему на спину.

— Ачи мой! — кричала она, обнимая его за шею.

Из дома вышел Виктор Николаевич, загорелый, в соломенной шляпе, он нёс в руках огромную миску с салатом и выглядел крепким и здоровым.

Он прожил с нами всю ту осень и первую зиму, а весной, когда окончательно окреп, собрал вещи и вернулся к себе, сказал, что не хочет быть обузой. Мы спорили, Глеб даже обиделся, но он настоял, по-нестеровски, упрямо.

Только вот приезжал теперь почти каждые выходные, а иногда и посреди недели. Я до сих пор вспоминала ту зиму с особенным теплом.

Ника увидела деда и тут же бросила пса.

— Деда!

— Ох ты, моя ласточка, — Виктор Николаевич поставил миску на стол и подхватил внучку на руки. Лицо у него стало такое, что у меня всякий раз щемило сердце. Он молодел рядом с ней лет на десять. — Ты где так извазюкалась, а? С Арчи по клумбам бегала?

— Бегала! — гордо сообщила Ника.

— Вся в мать, — вздохнул Виктор Николаевич и посмотрел на нас с Глебом поверх её кудряшек. — Ну что, долго мне ещё ждать?

— Чего, пап? — спросил Глеб, подходя ко мне.

— Внуков, одной мне мало. Ещё хочу, пока есть силы с ними возиться.

Мы с Глебом переглянулись, и я спрятала улыбку, потому что именно сегодня, на нашей годовщине, мы собирались сказать всем о том, что снова ждём ребёнка.

— Скоро, пап, обещаю, — усмехнулся Глеб и увлёк меня за собой в тихое место.

Обнял, прижал к себе и поцеловал, так же горячо, как целовал и в первый год, и в тот сентябрь, и все эти годы после.

Я ни разу не вспоминала Олю с тех пор. Точнее, вспомнила однажды, когда Наташа обмолвилась, что та и правда уехала в Лимасол той же осенью и больше не возвращалась.

Как она там, с кем, счастлива ли, я не знала. Глеб тоже не знал и не интересовался. Та история закончилась и больше не тяготила нас, не будила по ночам. Её просто не стало, как не стало той осенней тоски, с которой я когда-то сворачивала к этому дому.

Глеб оторвался от моих губ и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты сегодня вся светишься.

Я улыбнулась и положила ладонь на живот.

— Как думаешь, это потому что праздник? Или потому что я снова беременна?

Он помолчал, разглядывая моё лицо, и уголки его губ дрогнули.

— Не знаю, но мне нравится.

Я рассмеялась и потянулась к нему, и он поцеловал меня снова. С лужайки доносился звонкий хохот Ники, лай Арчи и смех наших друзей.

Много лет назад я влюбилась в мужчину, который не умел говорить о любви, а потом чуть не ушла от него навсегда.

Теперь я стояла в его руках и точно знала, что впереди у нас ещё очень много таких лет. И каждое лето, когда зацветёт этот сад, я буду вспоминать, что всё самое важное в моей жизни выросло из той осени, когда я сажала тюльпаны для чужой весны.

А весна оказалась нашей.