Глава 4

— Спасибо, добрая душа, — женщина отодвинула тарелку, мягко улыбнулась. — Думала так и пропадем здесь.

— А как получилось, что вы два дня по лесу блуждаете?

— Да как… обычно, — женщина пожала плечами. — Поначалу все шло хорошо, а потом… будто все разом забыли куда и зачем едем и, вместо очередной почтовой станции, к концу так и остались в лесу. С вечерним туманом появилась нежить. Тут уж не до размышлений было, я, конечно, магичка, но слабая. Хвала Великой Матери, что помогла убежать. Но страху натерпелись все. А теперь вот опять надо ехать и неизвестно доедем или опять заблукаем.

Плохи дела у них, если лес не выпускает, значит, причина есть.

— А вы ни от кого не скрываетесь? — женщина приподняла бровь, усмехнулась.

— Нет, мы чисты перед Законом. Я вдова и, наконец, решилась поехать к семье мужа. Одной тяжело детей поднимать.

Это я прекрасно понимаю, у тетки было пятеро и несмотря на большой огород и тяжелый труд с утра до вечера едва ли можно их семью назвать обеспеченной. Так это еще муж ее жив и здоров.

— Лаврей Асимович, — я крикнула смотрителя, пусть и не надеется, что обиженно попыхтев над ухом и гордо удалившись за печь так легко от меня отделается. Есть люди в беде — надо помочь. — А что и лешак в нашем лесу обитается и даже нежить не боится?

— Лешак? — женщина удивилась и призадумалась.

Вредный старик молчал, и я уже думала, что не дождусь ответа, но все же он вышел к нам, задумчиво жуя губу.

— А че ж ему не водиться-то? Имеется и не один, лес-то большой. И нежить ему нипочем, это он хозяин леса, а не мертвяки.

— Ага! Вот вас лешак и запутал, видимо, что-то не понравилось ему. Мне вот тетка рассказывала…

— А что ему может не понравиться? Мы спокойно ехали…

— Хах спокойно, — смотритель упер руки в боки. — Да ваши диточки меня с ума свели своими криками, а лешаки к тишине привыкли.

Нехорошо так говорить о детях, тем более, когда мать у них магичка, пусть и слабая. К тому же что им в дороге еще делать, ни порезвиться, ни улечься. Кареты жуть как неудобны.

Глаза женщины недобро прищурились. Ой, как бы смотрителя все же не обратили в пепел сегодня. Меня ругает за несдержанность, а сам такой же.

— А еще они очень уважают угощения, — я закрыла собой смотрителя, широко улыбнулась. — Предложите ему пирожок и он выпустит из леса.

Я ловко схватила последний пирожок, за которым тянулась рука Жака. Пирожки еще есть, но то уже половина смотрителя, а он не поделится. Просто из вредности.

— Светлая ты, — женщина с благодарностью приняла пирожок. — И как в такое место попала… Держи, это за хлопоты.

Женщина ловко перехватила мое запястье, перевернула ладонь и вложила маленький кожаный мешочек с монетами, сжала пальцы. Стало неловко, я же не из-за монет их накормила.

— Дети, Жак, быстро в карету до вечера надо успеть до следующей станции, — уверенной походкой женщина стремительно вышла из дома, а следом побежали остальные.

Я бы и рада предложить у нас переночевать, но больше кормить их нечем, да и смотритель зло спину сверлит взглядом. А ведь могли люди остаться и монет подкинуть и молву пустить, что у нас хорошо. Так нет же одичавший смотритель всех разгонит и в одиночестве зачахнет. Гости быстро расселись, хлопнули дверцы кареты. Кучер и вправду стегнул лошадей так, что те понесли будто Тьма за ними гонится. Надеюсь, у них все будет хорошо и родственники мужа помогут с детьми.

— И сколько в мешочке-то? — глаза смотрителя жадно блестели и злость позабыта.

— Сколько есть все мое, — я подбросила мешочек в руке и спрятала в маленькую сумку на талии. Судя по весу там не так чтобы много, но все лучше, чем ничего.

— Че это?

— А того это, — я едва удерживала серьезное выражение лица глядя на умильно-растерянное смотрителя. — К нам будут люди приезжать, а вы похлебку жалеть. Пойду в деревню куплю еды.

— Так ты жа ж мою похлебку отдала, — смотритель с укором ткнул в меня пальцем.

— Я отдала свою половину.

— Ну ты…

— Да пущай делает, Асимыч, — незнакомка вышла из-за печи, в пустой корзинке одиноко свернулся вышитый рушник. — В ее словах есть правда, народ давно недоволен твоей работой.

— Ишь! — смотритель взвился на месте, оглянулся на женщину. — Все вумные, да? Не нравится как я со станцией справляюсь, езжайте другим путем.

— Так уже ездиют, — женщина всплеснула руками. — Не приведи Великая, со дня на день закроют тебя и чего делать-то будешь, окаянный?

— Да иди ты, Всемила… домой, накаркаешь мне тут.

— Да чтоб тебе два раза упасть, три перевернуться и язык прикусить! — несмотря на крупные габариты, женщина резво выскочила в дверь и с улицы крикнула: — Ноги моей здесь больше не будет!

— Вот и познакомились, — я сказала тихо, но вредный старик услышал.

— И что ты стоишь, руки без дела? Почту получила? Садись разбирай что к чему. Чему тебя только учили в городе том? — смотритель махнул рукой, широким шагом вышел на улицу, хлопнул дверью.

— Нервные все какие, — я убрала со стола, помыла посуду, а крошки аккуратно смела на угол, позже вынесу в кормушку. Села за стол, рассыпала стопку конвертов. — Посмотрим что у нас тут.

Сортировать письма работа нехитрая. Названия мне ничего не говорили, но судя по получающимся кучкам не такая уж и забытая эта почтовая станция. Временами в ворохе обычных белых или бежевых конвертов попадались красные. Без адреса и отправителя.

— И чтобы это могло значить? — я постучала конвертом по столу, но открыть не решилась, подожду смотрителя пусть расскажет что с ними делать.

Пойду в деревню надо карту прикупить, а то не понимаю кому все эти письма? Да и на тот случай, если кто еще заблудится могла помочь. И чует мое сердце теперь мне почту разносить придется, так что надо знакомиться с местностью.

— Лаврей Асимович, а что это за письма такие ни получателя, ни отправителя? — стоило двери открыться тут же задала волнующий меня вопрос, еще и письмами помахала.

Смотритель замер в дверях, нахмурился, махнул рукой и пошел к низкой лавке у стены, на ней стояло ведро с вкуснейшей водой. Старик щедро зачерпнул деревянным ковшом воду и жадно пил. Я ждала. Наконец напившись, кинул:

— Выкинь.

— Да как это выкинь? Это же письма, значит, надо доставить адресату, вдруг что важное.

— Откедова ты такая взялася? — смотритель ухмыльнулся, вытер рукавом рот. — Вроде ж деревенская.

— А при чем тут это? — становилось обидно, в конце концов, выросла я далеко от этих мест. Деревенские традиции отличаются в зависимости от района. И ведь понимаю, что нет ничего страшного в том, что чего-то не знаю, а все равно неприятно. На мгновение захотелось махнуть рукой и заняться другими делами, но любопытство пока побеждало.

— Притом что это письма Великой Матери. Неужто маленькой не писала?

— Почему? Писала, только мы в храм относили, а там большая корзина для них стояла. Но у нас больше ленты на ветви в лесу повязывали.

— И как, сбывалось? Ответы приходили? — старик не скрывал издевки.

— Нет, — на сердце стало тоскливо, всплыла детская обида на Великую Матерь. Я тогда трижды в день письма-записки относила в храм, чтобы родители вернулись живыми. В лес бегала ленты повязывала на дубах (мама целительницей была, а это дерево им благоволит) и на рябины (отец воин, это его дерево). Не помогло. Погибли родители, оставили сироткой.

— Потому и выбрось.

— Нельзя же выбрасывать предназначенное Великой Матери, — я прижала письма к груди. — Грех такой на душу брать.

— Да какой там грех? — смотритель поморщился, перекинул ногу через лавку у стола. — Мой дядька так делал, я всю жизнь так делаю и ничего. Нет наказания. А был бы грех, наказали.

— Ну-у не всегда же наказание идет следом.

Выходит, смотритель и вырос здесь, а станция как бы по наследству перешла.

— Мне ужо семьдесят годков и что-то никак не дойдет до меня очередь. Ладно, — смотритель хлопнул ладонью о стол. Взял верхнее письмо с ближайшей к нему кучки. — Вот пойдешь в Куцики. Сразу направо свернешь, а там по тропинке минут за тридцать доберешься.

Тут же вспомнились слова кучера, мои блуЖдания по лесу и ведьма. Мороз пробежался по коже от воспоминаний.

— А… может… мы вместе сходим? Для первого раза. Я же ничего и никого не знаю.

— А ежли кто приедет?

— А как вы до моего приезда справлялись?

— А так, приходила Веська, я ей часть отдавал. Какую-то часть Ждан забирал. Когда самому приходилось. На лошади.

— То есть вы на лошади, а я пешком? — ну каков, а!

— Ну не думаешь же ты, что я тебе свою Рябушку доверю?

— Без лошади не пойду, — я сложила руки на груди, нахмурилась.

— Че это?

— А того это: сама заблужусь, а лошадь дорогу домой всегда найдет.

Смотритель прожигал меня недовольным взглядом, но я не сдавалась. Нет гарантии, что вновь встречу ведьму и она поможет выбраться. Судя по указателю болота в другой стороне от Куциков, но это не единственная опасность незнакомого леса.

— Я начальник, значит ты идешь!

— Вы начальник, но я леса не знаю. Я и сюда-то добралась благодаря змейке ведьмы вашей, а так бы пропала. Тропинки, которые вообще не тропинки видите только вы. Местные.

Смотритель побелел от злости, но сделать ничего не мог: я права. Отпускать одну в неизвестность нельзя. А лошадь свою жалко. Можно подумать я ее съем.

— К тому же уже вечереет, — я грустно вздохнула, сделала несчастное выражение лица. Если на него доводы разума не действуют, то, может, жалость ему не чужда.

Старик долго смотрел в окно, жевал губу.

— Ладно, но завтра с самого утра пойдешь, — он тяжело поднялся из-за стола, кинул — Прибери все, время ужина.

Я смогла скрыть довольную улыбку, ведь завтра обязательно уговорю его или лошадь дать или со мной пойти, напоминание об ужине отозвалось пустотой в желудке. Мой ужин давно уехал. Ну и ладно, голод иногда полезен для тела: сохраняет стройность и свежий ум.

С этими полезными мыслями я быстро прибрала конверты на полку под окном, перед этим красиво перевязала найденной бечевкой. Чтобы не приведи Великая не опозориться урчащим животом, пошла в зону отдыха. Я и здесь порядок наведу, пока работаю есть не сильно хочется, а потом сразу спать. Утром что-нибудь придумаю.

Я взяла шкуры со всех лавок, кроме той, где спать буду и понесла на улицу. Вдоль дома, на расстоянии метра, тянулся низкий заборчик. Зачем он здесь непонятно, ведь навеса нет, зато на него можно повесить шкуры. За ночь они вберут свежий запах леса, а днем успеют немного прожариться в лучах саны.

— Ну и где тебя носит? — смотритель недовольно заворчал, стоило войти в дом. — Ужин-то стынет.

И вправду на столе стояли две миски с похлебкой и одна с пирожками. Такой щедрости не ждала, тем не менее приятно и на сердце стало чуточку спокойнее. Пусть старик вредный, а с голоду умереть не даст. Это хорошо.

После ужина я все помыла. Взяла пирожок, салфетку и ленту вышла на улицу. Ночь быстро накрывала лес, но даже сейчас он был полон звуков. Будто и не собирается спать. Когда я развешивала шкуры приметила небольшой высокий пень, на него постелила вышитую бело-голубыми цветами салфетку сверху положила пирожок и ленту.

— Хозяин лешак, угостись пирожком, жену лентой порадуй.