Глава 26

Матвей

Это ж надо было так нажраться. Просто в ноль. Сука. Случайно вышло, глубоко извиняюсь.

Не каждый день узнаешь о том, что находишься на десятой неделе ожидания.

Я когда глаза открыл в первый раз и увидел белый потолок, сразу понял — не дома. В моей квартире он тоже белый, но конкретно здесь даже кислород другой. Враждебный. Что уж о потолках рассуждать. Абсолютно разные.

Было тихо. Виктор Арсеньевич работает по ночам и днем обычно отсыпается.

Я открыл глаза во второй раз. Сел и потянулся. Вдохнул поглубже, резкая боль в переносице напомнила об ушибе. Следом ассоциативный ряд привел к Юлькиному смеху. Лежала на мне в снегу без трусов и хохотала, выдра, пока у меня искры из глаз сыпались. Разозлился.

Тело отозвалось мучительно–сладким напряжением. Нездоровым.

Я встал и зашел к Юле в комнату. Давно здесь не был. Постоял недолго, рассматривая мягкие игрушки и полудетские принты на покрывале и обоях, которые всегда раздражали. Которые ей давным–давно не подходят.

Захотелось все это выкинуть к чертям.

Картинки того, как Юля жадно сосет у меня в душевой пронеслись перед глазами. Ее полная грудь, полупьяные от возбуждения глаза, спутанные волосы, соль на коже, которую жадно слизывал... Член загорелся, мысли расплавились. Дрожь прокатилась по телу. Блть, хочу. Аж руки трясутся, так охрененно это приятно.

Медленный вдох–выдох, дабе угомонить взбесившееся либидо. Я уже дрочил на наше с Юлей домпорно, что записалось на подкорке мозга. Несколько, сори, раз. Но не в хате Арсеньевича. Нет, здесь определенно, не стоит.

Голова закружилась.

Огляделся. Ху*ня какая–то получается, куда ни глянь.

Но с другой стороны: это ведь моя жизнь. Другой нет. А значит, поборемся.

Пошел собираться.

Спустя примерно пять часов я стою у политеха, облокотившись на «Мурано» и пялясь в мобильник с чуть скучающим видом. Проходящие мимо девчонки хихикают и игриво отводят глаза, чтобы через мгновение вернуться к изучению синяков и ссадин на моей роже. Раны будят в девицах нешуточный интерес и призывают к активности их внутреннюю медсестру–спасительницу. «Мурано» за спиной усиливает потребность приласкать пациента.

Киваю машинально, чуть улыбаюсь. Зрительные диалоги не веду, вместо этого возвращаюсь к мобильному.

Кто–то может подумать, что в соцсети зависаю, но в действительности я лекцию сегодняшнюю в третий раз перечитываю, водя по экрану задубевшими пальцами. Ту, что пропустил, когда бухой дрых у Арсеньевича на диване. Дела–а.

Ночью показалось, что заявиться к Юле по утру — поступок, заслуживающий если не восхищения, то хотя бы безмерного уважения. Тупой придурок. Это все спиртяга главного инженера.

На экране появляется сообщение с тестом:

«Я тебя не вижу».

Пульс слегка ускоряется. Следом волной накатывает смятение. Поднимаю глаза и ищу ее. А найдя — поднимаю вверх руку.

Юля замечает и улыбается тоже смущенно. Бойко идет в мою сторону. Расстояние с каждым ее шагом уменьшается. Я навстречу не выхожу, стою, наблюдаю. Пытаюсь разобраться в том, что чувствую. Много всего, отключить бы по рубильнику.

– Привет, – говорю, галантно открывая дверь. – Падай.

– Привет, – вежливо здоровается Юля. Послушно присаживается, отряхнув перед этим ноги от грязного снега и заслужив тем самым мой одобрительный кивок.

Занимаю водительское кресло и нажимаю на кнопку «Старт». В какой–то момент кажется непривычным вот так общаться вне экстремальной обстановки. Нам не угрожает опасность. Мы здесь... блть, добровольно.

Кажется, что кожу наждачкой потерли, а нервы на лапшу порубили.

Поцелуи и минет. Ее первый(!) минет. И мой в общем–то тоже. Снова с ней. Мы, наверное, случайно какой–то пакт заключили всё перепробовать друг на друге. Чтобы потом уже на чистовую по–нормальному.

Наждачка орудует сильнее. Я чуть приоткрываю рот, чтобы вдохнуть больше воздуха.

Юля снимает шапку и расстегивает верхние пуговицы на пуховике.

– Ты поговорил вчера с Уваровым, да? – спрашивает она. – Он когда подошел ко мне, я перепугалась до смерти! Благо в аудитории была. Но он только извинился. Наврал, что ничего не помнит. Но я сделала вид, что поверила.

– С его родителями. С Павлом вчера съездили. Мне бы, наверное, не поверили. Иногда адово бесит возраст. Я бы купил себе десяток лет, знаешь. Для солидности. – Пытаюсь шутить.

– Паша знает?

– О конфликте — да. Кристина скинула фотки, которые предъявили как доказательства. Мамаша с папашей были под больши–им впечатлением. Оказывается, их славный сыночек под химией умеет травить, гнобить и издеваться. Я попросил извинений и мер, иначе пойдем в полицию. Ты бы пошла писать заявление?

Она мешкает секунду.

– Да. Да, кончено, если так нужно. Жуткая ночь. А с Кристиной вы...

Я молча жду, когда договорит.

– ...общаетесь?

– Уваров и ее тоже достал. Пока ты была наверху, внизу чуть все не передрались. Захар с ксивой вовремя выскочил, пригрозил отца вызвать с подмогой, только после этого угомонились. – Усмехаюсь. – Они–то не в курсе, что он скорее сдохнет, чем бате позвонит. Ты сейчас куда–нибудь торопишься?

– Нет, свободна.

– Мне на работу через пару часов. Предлагаю где–нибудь перекусить и пообщаться.

– Давай! – радостно отвечает она. – Как ты себя чувствуешь?

Заглядывает в лицо обеспокоенно. Ее внутренняя медсестра рвется лечить. Отворачиваюсь. К перманентной боли привыкнуть легче, чем вот к таким обеспокоенным взглядам. Мы не вместе, они — лишние.

– Нормально.

Юля повторяет этот самый вопрос через пятнадцать минут, когда мы, устроившись за дальним столиком небольшого кафе в центре, делаем заказ и остаемся наедине. Освещение приглушенное, окна тонированные. На столе горит свечка, если немного подуть, пламя начинает дико плясать.

Юля смотрит в упор на меня, приходится оставить свечу в покое и тоже посмотреть на нее.

– Болят ссадины? Мне так неловко, что я ударила тебя лбом.

Меня колбасит то ли с перепоя, то ли из–за всего в целом. Нервы шалят, каждой слово воспринимается остро. Мы говорим на нейтральные темы, стараясь не разругаться. Это адски сложно, учитывая, что бэкграунд.

– Могло быть хуже, пойди мы другим путем, – отшучиваюсь. – Вернуть время, я бы снова предпочел твой лоб.

– Ты меня спас, – говорит она. Глаза блестят.

– Пожалуйста. – Дыхание перехватывает.

Пару секунд молчим. Каждый думает что–то свое. И чувствует, разумеется, тоже.

– Что ж. Кажется, мы теперь связаны на всю жизнь, – произношу я спокойно. Мажу глазами по ее носу, задерживаюсь на чуть приоткрытый припухших губах.

Дышу преимущественно ртом, но каким–то чудом улавливаю аромат ее духов, который навевает. Что именно? Да всё. Придвигаюсь ближе, чтобы вдохнуть поглубже.

Беременной Юля не выглядит. Тоесть, ни живота, ни каких–то других признаков, что могли бы оттолкнуть. Ее не тошнит сию секунду. Всё такая же румяная, с еще более ярким блеском в глазах и отличной грудью. Я это все прокручиваю в голове с единственной целью — как–то успокоить себя, что с психикой пока еще лады.

Член стоит колом. Упирается в джинсы, постыдно приятно натягивая ткань. Уже пару раз поправил, надеюсь, незаметно.

Мы были друг у друга первыми во всем, потом она решила поэкспериментировать с другим. После разрыва прошло недостаточно времени. Она по–прежнему для меня — секс. Вся. Смесь похоти и ревности плещется в венах.

Мрачно усмехаюсь. Я до одури хочу беременную девушку. Не в принципе любую, слава богу, а конкретно эту. Бл–я–ть. Нам не нужно было общаться. Вероятно мое тело действует по привычке. Возможно, лет через пятнадцать меня бы отпустило. Но вместо этого я зажал ее в душевой, и она мне отсосала. Потом проглотила. С тех пор я постоянно продумываю, как заставить ее сделать это еще раз.

Всё это время Юля что–то эмоционально тараторит. И когда я прислушиваюсь, зацепляю конец фразы:

– ...Поэтому, пожалуйста, не рассказывай пока никому. Я знаю, что они скажут. И на аборт будут намекать, и каких–то решений ждать уже сейчас. Я хочу покоя. Мне нужно подумать, понимаешь?

Это она про родителей. Слово «аборт» царапает, оно–то меня и выдергивает из моря горячей похоти. Омывает ледяными душем. Становлюсь серьезнее, тема–то сложная. У нас мог бы быть аборт в прошлом. Звучит как точка, да?

– Давай подумаем и вдвоем всё решим, – предлагаю также спокойно. Я чертов психолог сегодня, спиртяга Васильевича промыла мозги. – Заявимся к твоим родителям с уже готовым четким планом.

– Самим всё решить? – пугается Юля. – Ты предлагаешь поставить их перед фактом?

– Именно. Иначе не получится. Если мы начнем просить советов, будет как раз то, чего ты боишься.

Юля мешкает, потом выпаливает:

– А если не будем просить, то и не получим помощи.

– Справимся сами.

– Каким образом?! – повышает голос. – Я не работаю, ты не работаешь. – Она вдруг начинает плакать. – Мама сказала недавно, что если бы я забеременела, она бы забрала ребенка и воспитывала бы его сама. Потому что у меня всё равно ума нет. А я не хочу этого! – Вытирает щеки. – Мне страшно. Я не думаю, что справлюсь. Но при мысли, что его придется отдать, у меня душа гореть начинает. Понимаешь? Матвей, я не знаю, что делать. Мне все время плохо!

Пересыхает в горле. Она плачет. Она так сильно хочет этого ребенка. Я не ожидал даже.

– Я работаю. Послушай меня.

Юля качает головой. Я беру ее за руки, после чего ловлю взгляд. Мы снова друг на друга агрессивно пялимся. Пульс бахает нещадно.

Мой организм, наверное, только с ней и жаждет размножаться, иначе почему гормоны шпарят в таком бешеном количестве? Я мозгами это понимаю, а справиться не могу. Смотрю в ее глаза и странное чувство удовлетворения начинает греть изнутри. Что–то дебильно–первобытное: «Моя, от меня понесла». Сука, но что я за животное.

За такое можно и по роже справедливо получить, поэтому слова подбираю старательно:

– Юль, я работаю. Осенью мы с Захаром купили тачку, чтобы выгодно перепродать. Но она оказалась в кредите. Теперь отрабатываем долги, – немного лихорадит. Признаваться в ошибках непросто. – Осталось несколько месяцев. Работаю по четыре часа в день, это напряжно, но терпимо. Как только с этим будет покончено, то возьму другую подработку. Сразу же. Деньги будут. В случае необходимости оставлю универ.

Я никому не дам забрать у тебя ребенка.

– Нет, ты что! Тебе нельзя отчисляться, – он сжимает мою ладонь, впивается ногтями и заглядывает в глаза. – Ты забыл, как мы мечтали о том, что оба станем медиками? Будем вместе работать. Я не хочу, чтобы из–за меня ты отказывался от нашей мечты.

Удары звучат в ушах. Мечта... красивое слово. Не все они сбываются.

– Это всё фигня. Одна мечта исчезнет, на ее месте возникнет новая. Еще и получше. У меня есть немного денег на первое время. Нужно... да подожди, не реви. Я что не так говорю?

– Я не реву! Оно само получается. Я вообще–то беременная, а значит, излишне эмоциональная! – выпаливает громко.

Официант, который как раз подошел к нам с подносом, застывает на миг. Потом расставляет на столике чайник, чашки. Десерт.

– Поздравляю, – говорит он весело.

– Спасибо, – отвечаю сухо. Жду, пока уйдет, затем снова смотрю на Юлю. Говорю чуть тише: – Я понимаю, что ты эмоциональная, я сам вчера впал в какую–то панику и нажрался в хлам в пацанами с завода каким–то паленым самогоном... Пздц, но это ладно. Поныли и хватит. Нам нужен четкий список того, что понадобится тебе и ребенку в ближайший, скажем, хотя бы год. И расценки — что сколько стоит.

– Список покупок? – уточняет Юля, встрепенувшись.

– Да. Мы отметим, что у нас есть, что купим, а на что не хватает. Тогда уже будем думать конкретно и по факту.

Юля серьезнеет. Берет салфетку, вытирает щеки. Я разливаю слабо заваренный чай, медленно опускаю в бурую жидкость кубик коричневого сахара. Наблюдаю, как он тает.

Атмосфера натянутая, но не прям тяжелая. Говорим ртом, общаемся. Острые темы обруливаем. Пока еще держимся.

– Я поняла, – заявляет Юля, став вдруг покладистой. – Тогда посижу на форумах и выпишу необходимое. Я выбрала врача по отзывам, хочу поехать на неделе встать на учет.

Киваю.

– Ты бы не мог поехать со мной?

Моргаю.

– Что?

– Боюсь, что меня все будут осуждать. Мне восемнадцать и я не замужем. Вообще–то я хотела еще в начале декабря сходить, но не решилась.

– Ладно. Только время вместе выберем. Я не всегда могу.

– Конечно! Спасибо тебе.

Она тянется, и в следующую секунду мы обнимаемся. Юля прижимается по–дружески, замирает. Ее запаха становится много. Он проникает внутрь, я реагирую. Поглаживаю ее по спине. Связаны с пятнадцати лет и на всю жизнь, блть.

Она шепчет сбивчиво:

– Спасибо, Матвей. Мне теперь намного–намного легче. Будто камень с души упал.

Прикрываю глаза. Человек так устроен, что самое простое и теплое удовольствие он получает, если несет людям радость.

Я устроен так, что когда я несу радость ей — мое удовольствие усиливается многократно. Это игла, на которую подсел еще в школе. Питающая капельница, которой дырявлю собственные вены снова и снова. Если бог есть, и он нас такими создал, то он чертов гений.

– Я думаю, тебе стоит переехать ко мне, – слышу собственный глухой голос. Почему–то уверенный.

Юля медлит, затем отстраняется. Она не выглядит расстроенной, хотя глаза красные, будто вот–вот разрыдается. Пьет чай мелкими глоточками. Молчит.

– У меня большая квартира. Знаю, что тебя смущает бабушка, но я не могу ее выселить и оставить одну. Паша свое хлебнул, когда заботился обо мне после ДТП. Одни его отношения я специально разрушил. Он заслужил покой. Пусть живет отдельно. Бабуля болеет, она будет со мной.

– Я бы... Мот, я не то имела в виду, когда говорила, что меня смущает твоя бабушка. Не в смысле, давай ее выгоним.

– Ты хотела держать перед ней марку, будто девственница. Поэтому ни разу у меня не осталась. Признаваться, что мы трахаемся, — было стремно.

Она почему–то краснеет. И молчит. Я продолжаю говорить:

– Когда появится живот, притворяться девственницей будет сложнее.

– Да это понятно всё. Просто... – вздыхает, трет лицо. Убирает волосы за уши. – Переехать к тебе — это ого–го решение!

– Я могу включать покер–фейс каждый раз, когда буду приходить к тебе и ребенку. В общем–то я уже много лет делаю вид, будто мне похер, что твои родители ко мне как к дерьму относятся. Но они будут и на тебя давить. Сама понимаешь. – Голос звучит нейтрально–отстраненно. Покер–фейс включается автоматом на этой вопросе: – Ребенка–то ты родишь от куска дерьма, получается. По их мнению. Вообще, я понимаю, почему ты упорно молчишь.

Юля спохватывается, быстро качает головой.

– Матвей, если уж мне суждено родить в девятнадцать лет, то ты единственный мужчина, от которого бы я была не против. И не впала бы в ужас.

Тысячи игл в кожу вонзаются. Таких, как бы описать правильно, шоково–лечебных. От них сперва больно, затем тепло исходит. Греет как сладкий чай. Аж вштыривает. Китайская медицина от Юлии Райденко.

– Польщен, – получается тихо.

Она поджимает губы и чуть улыбается. Берет ложечку и начинает есть десерт. Я слежу за ее движениями, пользуясь тем, что Юля увлеклась и не замечает внимания. Алые губы облизывают ложку, следом их касается острый язычок, убирая остатки крема.

Я хочу тебя. Блть, как же я всё время тебя хочу.

Сложно даже рядом сидеть. Даже во время такого разговора. Жить вместе, чую, будет весело.

Юля говорит задумчиво:

– Думаю, что тебе нужно быть готовым к тому, что мои спросят, планируешь ли ты на мне жениться.