Глава 38

На сотовый вереницей падают сообщения, я открываю социальную сеть и жду, пока загрузятся фотографии.

– Кто там? – спрашивает Матвей, перестраивая «Мурано» в правый ряд перед поворотом.

С каждой минутой мы всё ближе к дому, и мне хочется, чтобы машина ехала медленнее. Я не могу об этом ему сказать, потому что буду выглядеть глупо. Но глупой еще ладно. Он вполне может решить, что я издеваюсь.

– Лизка прислала фотки с танцев, – рассказываю весело. – Девчонки выступали на новогодней елке в честь школьной благотворительной акции. Красивые. Смотри.

Показываю экран мобильного, Матвей на секунду отрывается от дороги и разглядывает танцовщиц в красных платьях. Я улыбаюсь, Матвей невозмутимо пожимает плечами и переспрашивает:

– Благотворительной акции?

– Да, что–то типа той, в которой мы с тобой участвовали в выпускном классе. Помнишь?

– А, всё, дошло. Когда ты пляшешь за деньги, но денег не получаешь.

– Их получают дети!

– Наивная Юля, – вздыхает. – Эти деньги пошли на праздничный стол организаторам.

– А вот и неправда! В прошлом году закупили новые глобусы на уроки географии.

– Юля, – смеется. – Их бы и так закупили. Ладно. Неважно. Пусть будет, как ты скажешь. Эй, ты расстроилась, что ли?

– Нет. Совсем нет. Вернее, из–за другого: девчонки и Зоя Михайловна, хореограф, на меня обиделись, что я отказалась поддержать ежегодную акцию. Но не могла же я им сказать, что у меня голова кружится, даже когда иду быстрым шагом! Какие тут танцы! – развожу руками, продолжая эмоционально жестикулировать. – Пришлось наврать о нагрузке в универе. Они мне даже бойкот объявили, вот Лизка только пишет. Она хорошая. А вообще я рада, что круто выступили. И будут деньги для поляны организаторов! – повышаю голос.

Матвей смеется. Тоже улыбаюсь.

– Оказывается, как просто было отвадить тебя от всех бесполезных кружков мира и посадить дома. Что ж я раньше не додумался? – морщит лоб, словно и правда корит себя.

В ответ тихо смеюсь, понимая его дурацкий юмор. Толкаю в плечо.

– Блин, заткнись! – деланно обижаюсь. Открываю галерею, увеличиваю последнюю фотографию. Смотрю на нее, смотрю. Если и есть на свете повод, чтобы запереться дома, то наверное, вот он.

– До сих пор не верится, что он сейчас в моей матке. Матвей, мы создали человека! Представь себе только!

– И человек весит уже пятьдесят граммов. Там так написано, – Матвей слегка улыбается и добавляет после паузы: – Петро прикольный, да?

– Не то слово, – тоже улыбаюсь я. Тепло разливается по телу. Я вспоминаю момент, когда мы с Матвеем играли с Петей, и случайно переглянулись. В его взгляде я увидела так много, что растаяла. Это было... я не знаю, лучше танцев. Объяснить сложно, я слов не соберу столько. Будто сделала глоток счастья. – Обожаю этого мальчика.

Матвей останавливает машину у подъезда, паркуется. Во дворе мигает небольшая наряженная елка. За последние недели весь город преобразился, украсился, а я только начинаю замечать. Не до этого было.

Снег искрится в свете фонарей. Никого вокруг нет и так тихо, словно не вечер, а глубокая ночь.

Матвей в телефон пялится. Наклоняюсь и вижу, что он открыл ту самую фотку с узи. Улыбаюсь широко.

– Какой он маленький, – качает головой Мот. – Вот честно, думаю об этом аж мурашки. Такое беззащитное создание.

Внутри словно узел, который с каждым словом сильнее затягивается. Мот поднимает глаза, и я вижу, что он улыбается. Как–то по–простому, искреннее и добродушно. Во мне столько тепла, что еще немного и расплавлюсь.

– Судя по профилю, на меня похож.

Я прыскаю и активно киваю.

– Мама также сказала.

– Представляю, с какой интонацией!

– Да ладно тебе!

Мы снова смеемся. Я глажу Матвея по плечу и объясняю полушепотом:

– Знаешь, я его уже люблю. А если он будет похож на тебя, то буду любить еще сильнее. Хотя, не знаю даже, можно ли сильнее? Спасибо, что ты рядом. Это... ты не представляешь себе, как это для меня важно. Ты мой единственный источник сил.

– Ну ты чего. Юль, нашла за что благодарить. Поели суши.

– Да я не об этом! Хотя, было очень вкусно. Матвей, жизнь так быстро меняется. Но что бы со мной ни происходило, ты рядом. Всегда. Я постоянно думаю о тебе.

В ответ Матвей молчит. Я и не ожидала ответного признания, просто хотелось, чтобы услышал. Заканчиваю:

– Диана сказала, мы с тобой хорошо справляемся.

– Я знаю.

Он тянется, и мы целуемся. Касания и вдохи, любимый вкус, те самые движения губ, заставляющие трепетать. Всё как я люблю, чем живу в то время, пока мир перестраивается.

Спустя минуту контакт разорван. Наступает время расставаться. Тяжелые секунды. Всегда тяжелые. Замешательство. Я облизываю и кусаю губы.

Матвей отводит глаза.

– Ты сейчас к Захару? – спрашиваю перед тем, как покинуть машину. Помню, что он упоминал.

– Да, ненадолго. Нужно по учебе кое–что порешать.

– Может, зайдешь? У меня там тетя Галя, она будет рада тебя увидеть.

– Опаздываю уже, малышка. В другой раз.

– Ладно. М–м–м, у тебя есть салфетки? В помаде испачкала.

– В бардачке, наверное.

Я тянусь, открываю. Шарю рукой, достаю блокнот, зарядку...

– Неа, нету. Придется тебе ехать с накрашенными губами, – хищно посмеиваюсь. – Захар оценит.

Матвей вытирает рот ладонью. Я запихиваю обратно всё, что достала. Но замечаю, что в зарядке запуталась цепочка. Разматываю, поднимаю на уровень глаз. Включаю свет.

– О, а это что? Матвей! Слушай, – хмурюсь. – А это не тот самый кулон, что я тебе дарила сто лет назад? Та–ак похож!

– Это мой, – Матвей поспешно протягивает руку и мягко отбирает. Прячет в кулаке.

– Да дай посмотреть! Мне кажется, это тот самый? Который ты потерял. Он что, был в этой машине? Хотя нет, Паша ее позже купил. Странно.

Матвей хмыкает. Я смотрю пытливо. Расскажи! Ну расскажи, пожалуйста!

– Тот самый Юль, – сдается. Наматывает на руку, жестом просит застегнуть.

Удивлюсь, но слушаюсь. Точно. Мои первые заработанные деньги. Первая покупка. И первый подарок парню. Я ужасно дорожила этой серебряной безделушкой, так любила ее. Но Матвей попросил, и жалко не было. Как давно это было!

– С ним такая история связана... – начинает Матвей. – Не клевая. Я его не терял. Я бы его никогда не потерял, это ведь твоя вещь. У меня его отобрали. Да, прямо на улице. – Храбрится, смеется. – В свое оправдание скажу, что сопротивлялся до последнего. Когда снимали, я едва двигался.

– О боже, кто?! Когда?

– Один мой старый бывший бро, – склоняет голову набок. – Ты, может, не помнишь, я тогда две недели не появлялся. Сказал, что уехал с братом. Кулон вернул обратно года полтора назад. Этот утырок его носил всё это время. Не знаю зачем, мне на зло, наверное.

– Ого. Надо было... блин, Матвей, надо было рассказать. Я бы не обиделась, честное слово.

Ругаю себя, прикидывая реакцию. Нет, я бы не стала истерить.

– Да знаю, что не обиделась бы. Просто... – он поднимает глаза, они у него ясные–ясные. Открытые. В них эмоций море. Я не прячусь. Пропускаю их сквозь себя. Каждую впитываю. – До тебя у меня были дурацкие годы, я всякой фигней занимался. Мы с Богданом тачки угоняли, один раз в полицию попал даже. Дрались, крали, отбирали. Ничего сверх, все по хулиганке, но хвастаться нечем. Энергии было много. Дома — ад, школа бесила, оставались вот такие друзья. Эта компания мне не простила, что отделился. Недавно, насколько я знаю, Богдана поймали с наркотой. В общем, что хочу сказать, можно понять, почему твой отец меня не выносит. Я ж прилепился к вам и вашей семье намертво. Хотели вы того или нет. Зависал у вас с утра до ночи. Да что там, практически жил. Пользовался в общем, потому что угла найти не мог. При этом прямо говорил Виктору Арсеньевичу, что заберу тебя, как только смогу.

– Ты же не в серьез, Матвей. Вы так друг друга терроризируете постоянно.

– Но уже не смешно. Этот кулон напоминает, что любой самый трешовый период однажды закончится. Ты не представляешь себе, как я психовал, что твоя вещь была у Богдана. Сейчас я психую, что не получается организовать тебе и малышу нормальные условия. И ты торчишь у родителей. А я будто опять теряю что–то важное.

– Матвей, – я обхватываю его щеки. – Это жизнь. Просто жизнь.

Он показывает мне кулон, на запястье.

– Всё наладится, знаю. Кулон я вернул. И с тобой решится. Нужно потерпеть. Мы выучимся, устроимся, станем самостоятельными. Просто иногда бывает тяжело. И одиноко. Это всегда проходит, главное, продержаться и не наделать фигни. Я ведь понимаю, что сам виноват в залете. Если бы не надавил на тебя, ничего бы тогда не было. Ты сказала про поцелуй, я потерял голову. Мысль о твоем леваке размазала.

– Мы оба виноваты.

– Я прекрасно знал, что бывает, когда трахаешься без резинки. И даже... не знаю, в тот момент частично захотел этого. Поэтому не прервался. Хотел привязать тебя к себе. Хотел забрать. Чтобы ты стала моей семьей. Прости, Юля. Сейчас вижу всё то, что происходит, и... ты правильно поступаешь, по уму. Но от этого еще фиговее. Твой отец всё повторяет, что я сломал тебе жизнь. Может, так и есть.

Ком застревает в горле. Я головой качаю и с трудом произношу:

– Да перестань ты. Ничего ты не сломал. Матвей, ты и есть моя семья. Только с тобой мне действительно комфортно. Я никем не притворяюсь, не играю роль. Просто живу. Какая есть. И в ту ночь в клубе я сама голову потеряла. Я... Боже, Матвей, – вытираю щеки. – Я поцеловалась с другим, а когда осознала, что потеряла тебя, испугалась до смерти! Мне нужно было почувствовать тебя, но самое главное, я хотела дать почувствовать тебе свою любовь.

Его взгляд стекленеет. Матвей говорит ровно:

– Ты хочешь сказать, что не думала о Фиксике?

– Что? О Фиксике? Пока с тобой занималась любовью? Ты с ума сошел?!

Он отворачивается, мой пульс частит. Я тянусь, но не решаюсь дотронуться до лица. Кладу руку на его бедро.

– Родной, мы так трахались, что я свое имя забыла, только твое одно помнила.

Матвей усмехается, но выглядит польщенным.

– Ты никогда раньше не была такой горячей. Я... – он пожимает плечами, – сначала в толк не взял, думал, пьяная, адреналин и всё такое. Раскрылась, наконец. Может, на тебя присутствие других за ширмой подействовало.

– Матвей!

– Да я без претензий. Самому было диковато, но прикольно. Потом узнал, что ты целый месяц с этим... блть, путалась, подогревалась.

Мурашки бегут по коже.

– Ты меня вообще слушаешь? Вот вроде умный, на пятерки учишься, а простого никак не поймешь. Я была раздавлена, обижена, напугана. Раздражена и зла, что ты тусуешься с телками каким–то! Но при этом ты был таким сексуальным, взрослым, притягательным... Я ужасно себя чувствовала из–за того, что напортачила. Хотела всё стереть. Хотела быть только твоей.

– Я ревновал, – признается честно, открыто. Смотрит в глаза: – Не могу с тобой по чуть–чуть. Не могу делить даже в мыслях.

Надежда, страх, восторг — сплетаются, в голове каша. Меня бросает в жар. Шепчу:

– Не надо делить. Я готова с тобой на большее.

– Готова ли? Блин, Юля, – он сжимает руль. – Ты семья, понимаешь? То, что мое безусловно. Если вместе, то уже на сто процентов. Если ты не уверена, если думаешь, что возможны варианты... То не будем начинать, окей? Я предложил тебе дружить, я это выдержу. Вместе воспитывать, жить, пока необходимо. Трахаться, но без вот этого вот ныряния в душу. Я больше не могу терять семью.

Я дышать забываю от его признаний. Матвей продолжает:

– Раз за разом терять всё. Лучше не привязываться. Мы начнем, только если ты уверена, что хочешь.

– А ты хочешь?

– У меня никого не было больше. Ни в сердце, ни в постели. Только двое: ты и я. Всё.

– У меня также.

– Мне норм, – он отворачивается и смотрит в окно. Достает сигарету, зажимает между губ, но не прикуривает.

А я смотрю на него. Оторваться не могу. Перспектива всё поменять обескураживает. Он и я. Семья. По–настоящему. Нырнуть и будь что будет.

– И мне норм, – говорю уверенно. – Абсолютно.