Глава 40
Матвей
В третий раз один и тот же текст перечитываю, но понимаю лишь то, что придется в четвертый. Бля–я–ять. Завалю эту сессию.
Дело не в том, что туповат, а предметы сложные. Хотя и это тоже, наверное. Мысли в другой стороне. Их много, они потоком смывают с памяти смысл прочитанного, не позволяя тому впитаться. Эти нейронные связи посильнее будут, пока не до создания новых.
Откладываю книгу и с минуту тупо пялюсь в потолок.
Я уже гуглил «грипп во время беременности». Закрыл вкладку. На хер. Выкурил две сигареты. Иногда по лайту проходит, а я иногда – нет. Рулетка. Но у Юли не лайт, это уже ясно–понятно.
Открываю соцсеть — онлайн моя девочка. Половина пятого утра.
В последний раз мы переписывались в два, ей ставили капельницу, и она собиралась поспать.
«Юля, Юленька, Юленыш», – пишу ей.
«Ты почему не спишь?»
Уснешь тут.
«Учу».
Пытаюсь. Пытаюсь не думать о тебе и хоть что–то вызубрить. Могу как стихи, но лучше ведь с пониманием. Понимаю пока лишь то, что с радостью поменялся бы с Юлей местами. Где, блть, этот дьявол, исполняющий желания?
«Ты как?» – отправляю.
«Боюсь спать. Сейчас померила темпу — растет! Разбудила медсестру. Кажется, она меня ненавидит за то, что не даю отдохнуть».
«Врач что сказал?»
«Не допускать выше тридцати возьми с половиной. В меня литрами закачивают парацетамол, Матвей. Антибиотики и что–то еще. Уже все вены дырявые».
«Не думай об этом».
«Это такой ужас... Я всю беременность тряслась, газировку не пила, чтобы дрянь ему не попала. А тут... рекой льется!»
«Не думай об этом. Врачи знают, что делают».
«Я держусь. Не плачу. Но как же фигово! Не помню, когда в последний раз болела».
«Малышка, ты жила с инфицированным. Это другое, нежели пересечься в автобусе».
«Капец! Капец! Капец!! Никогда себе не прощу».
«Да ты–то причем, ты же не знала».
«Матвей, это же наш ребеночек. Я его уже люблю. Я очень сильно его люблю! Я сердечко на узи слушала. Я не могу его потерять».
Зажмуриваюсь крепко.
«Всё будет хорошо», – отправляю.
«А если нет?»
«Будет».
«Если нет??»
Какой ответ здесь может быть?! Сам привык. Привык к мысли, что он или она уже есть. Видел на фотографии. Я, блть, видел своего ребенка на фотографии. Там руки–ноги, пальцы, голова. Там человек. Там наш с ней ребенок. Наш с Юлей.
Пишу честно:
«То пздц, Юля. Полный пздц. Жить не охото».
Она молчит пару минут. Потом пишет:
«Пошла на спад. Снова накачивают. Меня так трясет, кажется, кровать прыгает».
«Завтра должно быть лучше. Немного потерпи, Юля, надо».
«Знаю. Перетерпеть не проблема что угодно. Я просто... Матвей, очень боюсь за него».
Сжимаю телефон. Вдох–выдох.
«Я боюсь за вас обоих».
«Я очень сильно его люблю. И тебя, и его. Вы оба мои».
Скриплю зубами. А вы — мои.
Пишу:
«Я с тобой. Пиши в любое время днем и ночью обо всем. Будем бороться до последнего».
«Да!»
«Без боя маленького не отдадим».
«Я буду».
Лучше Юле на следующий день не становится. Целые сутки ада и борьбы с бешеной температурой. Телефон в руке круглосуточно, там пачки сообщений, и не одного с положительным окрасом. После обеда подключают второй антибиотик.
Юлины родители лежат дома мертво. У них на попечении еще и второй ребенок тети Гали, который, как позже выясняется, уже успел переболеть и теперь мается от скуки, пока остальные помирают. Он–то и принес заразу в семью, которую потом с подачи матери привезли сначала в поезд, потом в этот дом.
Юлин отец мне пишет:
«Матвей, я не могу встать. Мне сорок три, я прожил половину жизни, но такого еще не было. Десять минут настраиваюсь, чтобы доползти до туалета».
Блть. Я сразу о Юле своей — бедная девочка.
«Говорите, что купить. Привезу», – отправляю ему.
«Спасибо!»
«Не за что».
От госпитализации Юлины родители отказываются, участковый врач назначает лечение. Я в аптеку, потом в магаз. Пакеты привожу, звоню, после чего отхожу на безопасное расстояние. Едва дверь открывается, сбегаю по лестнице. Вот такая, мать ее, волшебная фея доставки.
Следом домой. В инфекционке кормят не очень, поэтому варю бульон, завариваю особый облепиховый чай по маминому рецепту, всё это по термосам. Делаю бутеры. Покупаю кое–какие вещи по списку. Кладу в пакет пару своих футболок. Всё это бесполезно и выздоравливанию не способствует, но нельзя же ничего не делать!
На первом этаже больничного корпуса надеваю маску. Поднимаюсь по лестнице.
Юля спускается медленно. Держится за перилла. Ее, блть, шатает натуральным образом. Бледная как стена. Волосы как попало сцеплены на затылке. На пол–лица маска. В халате и шлепках. Едва живая, Господи. Лодыжки и запястья тонкие, как у куклы. Глаза покрасневшие, диковатые, больные.
Я не думал, что всё настолько плохо. Беззвучно ругаюсь матом.
– Не подходи, – тихо хрипит она, трогает горло. – Я заберу сама. Спасибо.
– Как ты, малыш? – не своим голосом.
Улыбается, храбрится. Показывает жестом, что более–менее. Саму мотает из стороны в сторону. Распрямиться не может, хотя осанка у нее как у балерины.
Пульс разгоняется. Я хочу увезти ее отсюда, обнимать и жалеть без остановки. Но в данном случае антибиотики полезнее. Усилием воли заставляю себя стоять на месте.
– Если завтра температура вновь поднимется, то будут консилиум собирать. Что–то я их напрягаю, Матвей, – с улыбкой. – Свалилась как снег на голову беременная под праздники.
– Твои там тоже в лежку. Хороший вирус, убойный я бы сказал.
Берет пакет, отшатывается.
– Не подходи. Не надо меня трогать.
– Малыш, обниму крепко. Иди, – развожу руки, приглашая.
Качает головой. Отшатывается. Рукой блок.
– Быстро. Давай, ну же, – зову настойчивее.
Знаю, что ей надо. Одна совсем. Маленькая домашняя девочка. Юля ни разу не лежала в больнице, да и вообще к врачам редко обращалась. Она не готова к таким испытаниям.
– Я нормально, – сжимает кулак, показывает, что держится. – Скоро поправлюсь и выберусь отсюда. Всё будет хорошо. Мы с малышом крепкие. Не читай дичь в сети, это не про нас. Пиши мне. Ты мой самый любимый. Самый любимый человек на свете.
Прижимает пакет к груди и бежит наверх, в палату. Спускаюсь, плетусь к остановке. Тут недалеко, тачку дольше прогревать.
Настроение убитое. Еду в автобусе, смотрю сквозь заледеневшее окно и злюсь. Зубы сцепляю, аж скрипят. Сердечные клапаны грохочут в быстром ритме — весь организм напряженно работает. Пялюсь на улицу, людей, машины. Злюсь.
Почему именно она?
Почему именно моя девушка и сейчас? Я не суеверный. Да, мы этого ребенка не хотели. Были не рады. Но он уже есть. И это другое! Когда он есть, его уже в планы включили, жизнь перестроили.
Не хочу перестраивать ее обратно. Мне так нравится.
Вновь жуткое ощущение потери — пустота черная, непроглядная. Глаза закрываю и проваливаюсь.
Потерпеть. Немного потерпеть.
Маюсь. В квартире из угла в угол. Хорошие новости, пожалуйста. Хоть какие–нибудь!
Сука.
На телефон падает:
«Матвей, мне хуже».
Откладываю мобильный, злюсь так, что едва не лопаюсь. Читаю потом:
«Они там носятся вокруг, что–то решают. Всё плохо. Уже не чувствую себя беременной, все признаки пропали. Жить не хочу. Прости меня».
«Без паники. Что говорят?»
«Вызвали рентгенолога, ждем. Не могут понять на что пошло осложнение. Если что–то случится со мной, помни, что я тебя очень сильно люблю. Очень сильно».
Качаю головой. Дура. Ну какая дура!
Злость накрывает волной и утаскивает в пучину отчаянной жажды мести. Порыв — поехать к этой тете Гале с низкой социальной ответственностью и вытрясти из нее, нахрен, всё душу! Поперлась с больным ребенком, в поезде всех заразила и мою беременную! Да что у нее в тупой башке? Она понимает, что этот малыш отлично развивался, что он результат любви, что я его и его мать до смерти обожаю?!
На Юлиных родителей тоже злюсь, но больше — на себя самого. Вот зачем я говорил Юле в глаза, что ничего не чувствую? Это ведь сраная ложь. Не было такого ни одной секунды моей жизни.
Хочется крушить, орать, драться. Хочется какую–то деятельность развести, чтобы не ощущать себя бесполезным. Сейчас всё от Юли зависит, от сил ее организма.
Сука–а–а.
Фейерверки за окном взрываются. Самый ху**ый Новый год.
Выхожу на улицу, прыгаю за руль и еду на кладбище.
По пути покупаю дешевые цветочки. Долго стою у могил родителей. Ветер морозный, колючий, завывающий за холмом как злой старый пес. Никого вокруг нет, чуть не заблудился.
Вообще, я редко сюда езжу. В общем–то смысла не вижу. Они умерли, я жив. Что еще тут скажешь? Сейчас тоже помалкиваю.
Я сам тот еще эгоист: так сильно психовал из–за родителей, что здесь лежат, иногда даже казалось — ненавижу. На всех окружающих тоже злился, якобы любят меня недостаточно сильно.
А на малыша этого не злюсь. И на Юлю ни капли. Эгоизм улетучился, как небывало. Понимаю прекрасно, это там еще не ребенок, пока плод, набор клеток. Но душу выворачивает от жалости. Бледная Юля перед глазами. Она мне написала:
«Жить не хочу».
Вспоминаю, как мы обнимались в кровати, как шутили. Как целовал ее сто раз. Как это хорошо тогда было.
Я тоже не знаю, Юля, как нам это пережить. Надо быть сильным и найти для нее слова утешения. Если придется. Но я, блть, не хочу их искать!
– Пусть бы он остался, – говорю вслух. Ветер уносит слова в никуда. – Я их обоих люблю. И Юлю, и ребенка этого. Именно этого. Все трудности — хрень. Вы ушли, я больше не буду винить. Но он — пусть останется.
Долго стою, молчу. Не то, чтобы молитвы читаю, скорее внутренне разговариваю. А рассказать есть что.
– Она сказала, что любит нас обоих. И я тоже люблю. Это... уютно. Когда есть люди, которые любит, и которых любишь ты.
Рассказываю и немного легче становится. Не то, чтобы успокоился, просто улеглось. Как–то. Не знаю. Время занял опять же, пока Юлька там на клеточном уровне сражается.
Когда уже пальцы ног не чувствую совсем, возвращаюсь в машину. Отогреваюсь.
«Утром будут делать узи внутренних органов. Сказали, заодно глянут, как он там. Теперь не знаю, как дожить до утра».
«Что болит, малыш?»
«Да все. И горло, и голова».
«Ясно».
«Ты сам как? Ты ел? Новый год всё же, праздник».
«На кладбище съездил. Постоял немного».
«Один что ли?»
«Да».
«Блин, Матвей!»
«Если мы его потеряем, я больше поеду».
Впервые попросил что–то. Если нет никакой загробной жизни, Бога и так далее, то и не хер соваться.
«Живот болит».
Откладываю телефон, завожу движок. Направляюсь к больнице. Вряд ли пропустят, но хотя бы рядом побуду. Больше нет места, где бы мне хотелось находиться. Паша звонит, сообщает, что они всей семьей приехали ко мне, развлекают бабулю. Улыбаюсь. Пишу, что чуть позже подъеду. Выжимаю педаль газа.
Впереди вижу машину ГИБДД. Догоняет, мигает прижаться к обочине.
Этого еще не хватало! Делать нечего, сбрасываю скорость, останавливаюсь. Грузный гаишник выбирается из тачки, решительно подходит.
Открываю окно. Капитан представляется и просит документы.
– Что ж это вы, Матвей Андреевич, в новогоднюю ночь один на отшибе катаетесь?
– Это запрещено?
– Откройте багажник.
Ну блть! Ладно! Нажимаю кнопку. Сам тоже выхожу на мороз, чтобы показаться максимально вежливым. Капитан в телефон пялится. Пробивает фамилию? Подходит второй. Обсуждают что–то.
– Матвей Андреевич, поедем анализы сейчас сдавать.
– Чего–о?! Да я как стекло, не видно, что ли?
– Зрачки расширенные.
– Да ла–адно вам, мужики! – офигеваю так, что даже не скрываю этого. – Видите же, что студент. Машина брата. Я не мажор какой–нибудь, карманы пустые.
– Садитесь в машину.
– Ребят, серьезно, у меня девушка в больнице. Одна, в новогоднюю ночь. Я к ней еду. Отпустите, а?
Второй подходит в упор.
– Дыхнуть тебе?
Он размахивается и впечатывает лбом так, что перед глазами темнеет. Не готовился не ожидал. Отшатываюсь, но опираюсь на машину, из–за чего не падаю. Он вновь подходит, хватает за грудки, я автоматом замахиваюсь.
Дальше руки заламывают. Удары градом. Тащат в машину.
– Да, поймали его, наконец, Никита Кириллович. Сопротивление при задержании оказал, скоро привезем. Ага. Всё по плану.
– По какому, блть, плану? – морщусь, прижимая ладони ко лбу. – Вы закрыть не можете этот год? Говорю же, не пил, дурь не курил. Ловить нечего.
– Это за вранье было, Матвей Андреевич, – назидательно. – Ну, что девушка в больнице. А врать нехорошо.
– Ну капец! Вам–то знать откуда, где я вру?
– Про твою девушку, теперь уже бывшую, мы отлично в курсе. Думал, можно безнаказанно девчонок обижать? Бить и всё прочее?
– Какую, блть, я девушку ударил? Покажите.
– Посиди, подумай. Пара недель у тебя будет. Как раз, в праздники.