Глава 41

Наверное, у многих бывают такие дни, когда случается, кажется, всё разом. Одна беда тянет за собой другую. Каждый следующий вдох дается тяжелее предыдущего. Моментами кровь в жилах стынет. Да и сам ты, как черт уставший и злой, словно магнит для адового, убийственного. Труп ходячий.

– Адамитис! – кричат.

Поднимаю голову. Безэмоционален. Спокоен. Сдержан и даже почти адекватен.

Угу, ключевое слово тут «почти». Новогодняя ночь в обезьяннике. По хер в общем–то на праздник. Другое выбешивает.

Беззвучно поправляю:

– Адомайтис.

Семь утра. Самые длинные семь, блть, часов в жизни и дело тут даже не в боли. Ломит голову, руки, в животе горит. Но ожидание, которому ни конца ни края... — вот где тупая пила по живому! А внутри–то котел, в нем густо нашинкованы психи, нетерпение, бешенство. А еще дикий животный страх: я по сути просто пропал. Мобилу отобрали. Юля мне там пишет, наверное, звонит. Ответа ей нет.

Мать вашу.

Ладно, если подумает, что я забил. В такие моменты она обычно собирается. Обида отлично держит в тонусе. Тепличная девочка ощетинивается и превращается в выдру. Животинка хоть и милая, но хищная, готовая драться за себя, царапаться и кусаться.

Юля может решить, что я попал, например, в аварию. Ну и помер.

Волосы на теле дыбом. Ей этого еще не хватало.

Бедная моя маленькая.

– Адомитис! – снова орут.

Поднимаюсь, подхожу к решетке. В прошлый раз, когда за мной приходили, я пытался что–то доказывать, объяснять, даже просить. Требовал звонок. Называл фамилии. Стало хуже. Снова били.

Выводы сделал. Что ж.

Сухо произношу:

– Здесь.

– Угомонился? К разговору конструктивному готов?

Киваю.

Отмыкают, указывают на коридор. Ведут.

В этом кабинете еще не был. Дверь открыта, табличку не удалось прочитать. Поэтому понятия не имею, кто этот рослый, бравый мужчина напротив. Но подозреваю, что Никита Кириллович или его знакомый.

Мужчина что–то увлеченно читает в телефоне, якобы не замечая моего появления. В кресло присаживаюсь, смотрю молча, жду. Чуть меняю положение, иначе прям больно. Сука.

Жду. Жду.

У меня ведь херова туча времени!

В котле же всё кипит, бурлит, за края выплескивается.

Мужчина поднимает голову, наши глаза встречаются, я узнаю мгновенно. Обычно на лица память так себе, а тут видимо адреналин обострил чувства. Любин отец. Мы виделись пару раз на ее днях рождениях. Он появлялся ненадолго, беседы ни с кем не вел. Был без погонов, разумеется.

Любино отчество... Напрягаюсь, выуживаю из недр памяти. Любовь Никитична. Точно. Блть. А вот и расплата за грубость и унижение.

– Никита Кириллович, – обращаюсь вежливо. – Доброе утро.

– Доброе, Матвей Андреевич, – сухо. Строго.

Бумажки берет со стола, перекладывает. Перед ним пачка сигарет и зажигалка. Бутылка с водой. Сглатываю. И первое и второе хочется дьявольски.

– Мои анализы готовы? – спрашиваю.

– Сейчас погляди–им, – тянет, хмурится. – Неа, потерялись. Нужно повторно сдать.

В первую секунду накрывает облегчение. Понятия не имею, можно ли их в ментовке подделать, но очень не хотелось бы, чтобы в крови что–то нашли лишнее.

Сам на столе читаю — да вот они результаты. Всё чисто. Холодок по телу — не устраивают.

– Буду пересдавать, пока что–то не найдут? – снова вежливо.

– Но–но, – качает пальцем. – Не дерзи мне. Парни сказали, что обдолбанный. Я их глазу верю больше, чем бумажкам. Сейчас молодежь такая... как бы сказать, гиблая. Всё поколение отстой. Каждый третий употребляет. Взять хотя бы ваш треугольник. Моя дочь, Юлька и ты. Третий, верно?

До боли прикусываю язык, чтобы ничего лишнего не выдать. Уже пытался доказать, что не имеют права. Семь часов на лавке немного пыл остудили. Попытка номер два.

Он что–то пишет от руки в блокноте. Полагаю, время тянет. Не хотел бы видеть, не вызвал.

– Разрешите, пожалуйста, позвонить.

– Утром, как смена поменяется.

– На минуту, – наклоняюсь вперед и ловлю взгляд.

Глаза в глаза.

– Что ты всё время морщишься? Голова болит?

– Переживу.

– На, выпей обезбол, – протягивает блистер с белой таблеткой. Легче станет.

– Спасибо, но у меня ничего не болит.

– Пей. Долго еще сидеть. Праздники тем более. Думаешь, кто–то тебя будет латать? – настойчиво. В приказном порядке.

Волосы, блть, дыбом.

– Мне не больно.

– Ну это пока.

Вдох–выдох. Жуть такая. Я повторяю:

– Позвонить. Пожалуйста. Потом делайте, что хотите. Один звонок близкому человеку. Она волнуется. Это очень важно, – выходит прерывисто и как–то чуждо. Верно говорят, на любого человека можно найти управу. У каждого есть слабое место.

Лихорадит. Блть. Ну что же всё так–то! Запредел.

– Что хочу? – приподнимает брови. – Помочь тебе. – Кивает на таблетку. Понижает голос: – Если честно, то прибить тебя хочу на хер. У меня только один ребенок, Матвей, – произносит спокойно. А вот в глазах полыхает. Не я один тут в бешенстве. – Тебе этого не понять, молодой еще. Поэтому верь на слово — волей не волей ты своему ребенку вместе с теплом, вниманием, любовью отдаешь и свое сердце. И когда твоего ребенка обижают, сколько бы ему ни было, даже если он сам виноват, сердце болит. Кровоточит. Ради своего ребенка хочется быть супергероем.

Сглатываю. Хера се подвиги.

– Мне жаль, – говорю искренне. – С вашей дочерью вышло некрасиво. Я клянусь, у нас ничего не было и быть не могло.

Не трахал я ее!

Он дергается, я быстро добавляю:

– Но вину не отрицаю. Просто проясняю ситуацию. Я не знал, что у нее есть ко мне чувства. Поступил жестко.

Глядит на меня. Пот между лопаток катится. Напряжение адовое.

– Напишешь извинения. Искренние. Посидишь здесь, у ребят, недельку, подумаешь над поведением. В вашем любовном треугольнике все повели себя некрасиво: моя дочь, которая связалась с парнем подруги. Ее подруга, которая легко вычеркнула мою дочь из жизни. Хуже всех, конечно, ты. Любе непросто живется после нашего с ее матерью развода. Я столько раз звал переехать к себе, но у нее здесь учеба, художка, Юля Райденко... раньше была. Теперь уже нет. Из–за тебя.

Киваю.

– Конечно. Напишу.

– Ты ее толкнул, она упала.

– Я не специально. Это точно. Морально давил, да, было. Жалею. Физически — не хотел. Слово даю. Сам не понял, как так вышло. Она в порядке была, я убедился. На снег рыхлый упала.

Он прерывает:

– Ладно. Больше не гнобите Любашу. Ей сложно. Это наши семейные проблемы. Рассказывать не буду, просто поверь. Люба ходит к психологу. У нее срыв, я о ней позабочусь. Но не нужно добавлять.

– Я не буду. Уже всё понял.

– Хорошо. Возможно, еще не всё потеряно, – задумчиво.

– Можно позвонить на одну минуту? – в глаза смотрю. – Прошу по–человечески. Потом что хотите. Одолевает беспокойство. Мне надо. Чую это.

Сейчас.

Один вдох. Второй. Третий. Он смотрит на блистер. Беру, выдавливаю таблетку на ладонь.

Ну и что же ты, лже–ибупрофен?

Открываю бутылку с водой. Таблетку в рот, запиваю. Высовываю язык, демонстрируя.

– Диктуй номер. Помнишь?

Киваю. Он включает громкую связь.

– Минуты три у тебя, потом полегчает.

– Понял.

Сжимаю телефон. Юлин голос на первом гудке.

– Да?

Блть. Аж мурашки. По одному слову считываю состояние. Бросаю быстрый взгляд на свидетеля диалога. Ладно. Похер. Выпаливаю:

– Юля, малыш, это я.

– Слава богу! – в истерике. – Матвей, ты куда пропал? – тараторит. – Господи, я так волновалась! Твою мать! Я думала ты в аварию попал! Что ты умер! Боже, родной, ты в порядке? – всхлипывает. – Я так злилась! Сама придушу, честное слово!

Сглатываю. Улыбаюсь.

– Да, прости, маленькая, так вышло. Я в полном порядке. Телефон уронил. В остальном норм. Как ты? Давай быстро рассказывай, пока мне дали позвонить.

– Как это «норм»?! Паша понятия не имеет, где ты! Так не бывает!

– Юль, Юля–я. Ш–ш–ш. Малыш, времени в обрез. Быстро говори: как ты? Где сейчас?

– Под дверью стою, сейчас узи будут делать. Я уже видела доктора, он сказал, что не гинеколог. И вряд ли точно скажет.

– Вот да. Его не учили искать матку. Если не найдет сердце, это еще не конец. Понимаешь? Он не найдет, а гинеколог найдет. Улавливаешь разницу?

– Думаешь, такое возможно?

– Конечно. Поэтому раньше срока крест на моем сыне не ставь. Поняла? Мы по фактам будем ориентироваться.

– Да, – она улыбается. – Прикольно ты сказал «на моем сыне». Мне тоже кажется, что мальчик.

– Как ты сама?

– Сложно понять. Но уже два часа держится тридцать семь.

– Это хорошо! Отлично!

– Я тебе там целую поэму накатала в телефоне.

Смеюсь. Голова начинает кружиться. Боль действительно отступает. Но от этого понимания не радостно.

– Верю. Я попал немного, скорость превысил, поцапался. Но это ерунда. Появлюсь, как смогу.

– Ты цел? Поклянись!

– Сто процентов. О тебе всё время думаю, сердце–то разорвалось. Ты его часть в своем животе носишь.

– Матве–ей! – улыбается.

– А так — в порядке. Мне отдохнуть надо. Малыш, я лягу поспать. Потом снова позвоню.

Боли больше нет. Не наврал Любин папа. Кожа гореть начинает.

Юля вздыхает несколько раз. Говорит тише:

– Матвей, я не справлюсь. – Голос звучит обреченно решительно. – У меня была кровь утром. Немного совсем, но раньше не было. И быть ее не должно. Матвей, я потеряю нашего ребенка. Я храбрюсь, но если честно, в таком ужасе... Если бы ты не позвонил... я не знаю, просто не знаю, что бы сделала.

Прижимаю руку ко лбу. Сознание плавится.

– Я люблю тебя. Юля, я сейчас, в эту минуту, люблю тебя больше, чем когда–либо. Я клянусь тебе, что люблю больше жизни. Больше всего на свете. Как только смогу, сразу же к тебе. Хорошо? Заберу тебя. Ты просто дождись, ладно?

– Мы не справимся с этим. Я знаю это точно. Мы не сможем. Это слишком.

– Согласен. Но не справимся вместе. Ты и я. Оба полетим вниз.

Она вдруг хихикает.

– И разобьемся. Обещаешь?

– Сто процентов.

– Хорошо. Моя очередь заходить.

– Иди. Что бы ни сказали, помни: этот узист умеет смотреть печень и почки. Ни хера не смыслит в малышах.

– Боже, как ты мне нужен. Ты себе даже не представляешь.

– Я помню об каждую секунду. Не сомневайся. И я тут.

– Пошла.

Шум, приглушенные голоса. Я зажмуриваюсь.

– Матвей, ты здесь? Алле! Так плохо слышно!

– Да–да.

Снова шум, голоса.

– Матвей! Сердечко! – помехи. – Матвей! Ты слышишь?!

Мурашки. От тона ее. Появляется надежда.

– Повтори? – переспрашиваю. – Юля?!

Вызов обрывается. Блть. Абонент недоступен. Откладываю телефон на стол. Как тут жарко–то! Прокашливаюсь, быстро вытираю глаза. Поднимаю голову и произношу другим, жестким тоном:

– Спасибо. Что теперь? Куда идти, что делать? Пописать прям тут можно? Я пока не хочу, но могу еще воды выпить.

– Это Юля же? По голосу узнал.

– Да. Она в больнице под капельницами. Скоро узнаем, жив ли наш ребенок.

Он тоже прокашливается.

– Что ж ты не сказал ничего.

– Я говорил, – отвечаю. – Много раз.

За это били. Ваша дочь пожелала нам эту потерю. Произношу спокойно:

– Что дальше делать? Командуйте, блть. Я всё хуже соображаю.