Глава 7

Ходуном все ходит. Не дрожит, не вибрирует, меня натурально трясет! Что в руки не возьму, все падает. Платье классического кроя ощущается тесным и сковывающим движения, резинка на колготах вгрызается в живот, хочется содрать с себя одежду, обсценно выругаться и бахнуть стопку, а лучше две.

— Я сейчас, — выдуваю, сдавшись.

Опрометью несусь в комнату, стаскиваю платье и колготы, переодеваюсь в домашние шорты, футболку оверсайз и стягиваю волосы в низкий хвост. Становится чуточку легче и спокойнее, и я возвращаюсь к своему ночному гостю, которого так бесцеремонно оставила одного на кухне и даже без кофе.

Покровский при виде меня едва заметно приподнимает брови.

— Все мешалось, — поясняю, смущенно наступая одной босой ступней на другую.

— Понятно, — отвечает с легкой хрипотцой, отводит взгляд.

Ставлю на стол подготовленную коробку и приступаю к обработке его боевых ранений. Стоит отметить, что таковых немного. Ссадина и довольно глубокая царапина на левой скуле от печатки Салима, да сбитые костяшки — на этом все.

И все могло бы закончиться, даже не начавшись. Я открыла глаза, когда услышала, как на асфальт с металлическим лязгом упал нож и в это мгновение прямо мне под ноги, на спину, рухнул Салим. Судя по всему, Покровский выбил холодное оружие даже не оборачиваясь, а затем перехватил его руку и перебросил через себя. Рот я как открыла, так больше и не закрывала до самого окончания стычки. Салим же поднялся, — алкоголь подначивал его совершить как можно больше опрометчивых поступков — полез уже с голыми кулаками, оттолкнув меня. Именно на этот жест и отвлекся Покровский, пропустив единственный удар в челюсть. Больше он подобного не допустил, бил с остервенением и исключительной точностью. Когда Салима заметно повело, скрутил его, повалил на асфальт и, заломив за спину руку и придавив коленом, достал мобильный и сделал один звонок.

Через рекордные пять минут прибыл наряд полиции. Как я поняла, звонил он вовсе не в дежурную часть, а какому-то знакомому, тот, в свою очередь, вызвонил ближайшую патрульную машину. А я… эти пять минут я пыталась не упасть в обморок от переизбытка кортизола в крови и как завороженная пялилась на своего спасителя. Он был так сокрушительно хорош, так мужественен и невероятно сексуален. Аномально сексуален.

— Теперь Вы не чувствуете себя должником? — бубню, заканчивая со скулой и садясь на стул напротив.

— Я и не чувствовал. Это Ваш вывод, я просто не стал спорить, — дергает рукой, когда я щедро поливаю раны антисептиком и неожиданно ворчит: — Щиплет, — по инерции дую на ссадины и он шумно выдыхает вместе со мной.

— Что теперь будет? — шепчу, поднимаю взгляд.

— Если будет плохим мальчиком — присядет на пару лет. Если хорошим — отделается штрафом и исправительными работами.

— На пару? — удивляюсь в голос. — Он же только грозил, по сути. И существенного урона не нанес.

— Если хотите, его отпустят прямо сейчас. Судя по всему, Вы весьма эмпатичный человек.

— Ой, вот только не надо извращать! — кривляюсь, не сдерживаясь.

— Неприятно, да? — хмыкает поучительно. — Дуйте лучше, Вера. Надеюсь, в работе Вы так не халтурите.

Округляю глаза настолько, что они на стол просто обязаны вывалиться. Очень странно, что этого не происходит, но Покровский реакцией остается доволен: глаза аж сияют, хоть лицо по-прежнему невозмутимо-непроницаемое. Вытягиваю губы трубочкой и демонстративно обдуваю его руки.

— Я опасаюсь, что он озлобится настолько, что решит отомстить, — говорю уже серьезно, поджимаю губы.

— Вам?

— Вам.

— Я в состоянии за себя постоять. Надеялся, Вы-таки открыли глаза и успели убедиться.

— Я увидела достаточно и выводы сделала, — отвечаю туманно, немного кокетливо даже, возвращаюсь взглядом к его рукам, которым, по большому счету, мое врачевание не требуется. — Но Вы не знаете, что он за человек и на что способен, — становлюсь серьезной. — Я — знаю точно. И номера Вашей машины, который он, уверена, успел запомнить, ему будет достаточно, чтобы найти Вас и существенно усложнить жизнь.

— Даже если это и произойдет, я разберусь. Вопрос лишь в том, хотите ли Вы, чтобы он понес наказание за оскорбления. Подумайте, не обязательно отвечать прямо сейчас.

— Я хочу, чтобы он ответил за то, что полез на Вас с ножом, — отвечаю твердо и без лишних раздумий. — Вы ошибались, заявляя, что слова любого человека имеют вес. Для меня весь его грязный треп — пустой звук. Так что выбор, по сути, за Вами.

— Думаю, ему пойдет оранжевый, — я прыскаю, он — улыбается одними глазами. — Спрошу?

— Отвечу, — вздыхаю, отлично поняв, о чем он.

Выбрасываю губку, которой смывала кровь и перекись, вытираю со стола и беру антисептическую мазь, успев с этой возней немного подготовиться морально.

— С Константином мы познакомились у ресторана, — сразу приступаю к делу. — Я только после смены, ночь, привязались два пьяных придурка. Он покурить вышел. Отпугнул, пригласил на свидание. Банальщина, в общем. Но он очень красиво ухаживал, я, конечно, устоять не смогла. Да и зачем? Брат у меня не такой наивный, сразу понял, что он за человек, но… как Вы там сказали? Нежна и романтична. Что касается личного — пожалуй, так и есть. Ну или просто дура… — бормочу, оттягивая момент, когда придется рассказать о самом унизительном и одном из самых страшных моментов в своей жизни. Делаю паузу, собираясь с мыслями, он не перебивает, терпеливо ждет. — Он пригласил третьего. Без моего согласия, он вообще ничего не сказал и никогда даже не намекал, — морщусь и с силой мну пальцы рук. — Я спиной была к вошедшему. Не слышала. Он подкрался. Только когда он дотронулся поняла, что мы уже не одни. Это так гадко, извините… — растираю лицо ладонями, на время прячась от его внимательного взгляда. — Нет, я не ханжа. Люди все разные, всем нравится по-разному, я это понимаю и не осуждаю. Но я-то сказала нет. Понимаете? — поднимаю на него болезненный взгляд и, наверное, ищу поддержки. Сама толком не понимаю, чего жду от него в те секунды.

— Конечно, — он кивает и медленно моргает, делая зрительный контакт не таким пристальным, но в то же время я ощущаю участие. Это помогает почувствовать себя увереннее.

— Я сказала нет, а они все продолжали и продолжали, — продолжаю немного торопливо. — Я вырывалась, они шутили, смеялись, лапали везде, синяков наставили, — брезгливо веду плечами, стряхивая с себя омерзение. — Пока не заорала в голос, когда второй попытался… ну, Вы поняли. Только после этого отпустили. На следующий день он меня подкараулил. С подарком, но ни извинений, ни раскаяния. Я сказала, что на этом все, он не согласился, начал буквально преследовать. Жаловаться мне особенно некому, рассказала брату. Он — Салиму. Радов в соседнем подъезде живет сколько его знаю. Всю свою жизнь, по сути… Ну и как-то так случилось, что Терехова он отвадил, но приклеился сам. Он, вообще, неплохой парень. Ко мне относился хорошо. Просто, когда выпьет — такой идиот, тушите свет. Наверняка на машину новую триггернул, ее из космоса видно.

Выдыхаю. Закручиваю тюбик и откидываюсь на спинку стула, ощутимо расслабляясь.

— Может, мне его на реабилитацию пристроить? — Покровский кривится, иронизируя.

— Нет, — посмеиваюсь, прикрывая глаза и улыбаясь. — Там вся семья запойная, это неизлечимо.

— А тебя только с боем можно получить, — выдает и морщится: — Прошу прощения.

— Начало положено, — говорю одними губами. Беззвучно. Не смотрю на него, слишком неловко, но взгляд чувствую. Долгий, пронзительный, тяжелый. — Как Вы узнали? — спрашиваю уже обычным тоном. — Это случилось больше трех лет назад.

— Ярослав, не я. Он был сильно озадачен тво… Вашей, — Покровский недовольно растягивает губы и трет лоб указательным и средним пальцами. — Все сложнее и сложнее.

— Можете мне тыкать, я не против, — мямлю, бегая взглядом по кухоньке.

— Вашей реакцией утром, — заканчивает мысль, я выдавливаю улыбку, чувствуя себя невероятно глупо.

Да что я вообще о себе возомнила?! Сижу, растекаюсь, кулаками он ради меня помахал, видите ли!

— Выяснил и нам обоим это не понравилось. Поясню. С Тереховым мы будущие конкуренты. Если я заключу ту сделку и реализую свой новый проект, ему придется потесниться. Это для начала, через год-другой его фирма загнется. Мы вполне сносно сосуществуем сейчас и неплохо знакомы, на самом деле, сферы пересекаются, поэтому сделка держится в строжайшем секрете. Но люди работают, подготавливают. Слухи ползут.

— Понимаю теперь.

— Я на девяносто процентов уверен, что за покушением стоит он. Но, во-первых, оставшиеся десять никуда не деваются, во-вторых, чтобы прижать его, мне нужны доказательства. Нужен Ваш брат, тот, кто его нанял и дальше по цепочке. Думаю, длинной. Потеряю хоть одно звено — конец истории. Я не причиню Вашему брату вреда, Вера.

— А нельзя просто… не заключать ту сделку? — предлагаю наивно.

— Я думал об этом, — отвечает абсолютно серьезно, без издевки. — Более того, я действительно притормозил процесс, чтобы тщательно взвесить, стоят ли амбиции жизни. Но теперь я пойду до конца. Я уничтожу его бизнес.

— Зачем Вам это? — выпаливаю с отчаянием, неосознанно закусывая уголок нижней губы.

— Потому что он это заслужил, — Покровский поднимается, доходит до раковины и умывается. Вытирает лицо кухонным полотенцем и разворачивается ко мне. — Рискую показаться назойливым, но, если позволите, я бы остался спать на Вашем диване. Садиться за руль нет ни сил, ни желания. Концентрация на нуле.

— У меня довольно скромно, — мямлю, так же поднимаясь, — если Вас это не смущает, я постелю.

— У меня до четырнадцати лет из собственности была лишь койка-место. Точнее, даже та мне не принадлежала, просто числилась за мной.

— Детский дом? — уточняю, пытаясь не выглядеть удивленной, но едва ли скрыть получается.

— Да. Меня усыновили Покровские, биологические родители неизвестны, подкидыш в коробке у входа в роддом.

— Мне… жаль.

— Мне тоже, — он устало улыбается, а я иду устраивать своего дорогого во всех смыслах гостя на продавленном диване, на котором провела последние три года жизни и умерла моя бабушка.

— Четырнадцать — мое счастливое число, Вера, — говорит, прежде чем я успеваю прикрыть за собой дверь в зал.

Торопливо закрываю, с хлопком, который наверняка не укрылся от его внимания, и приваливаюсь спиной к прохладной стене. Но она не в состоянии присмиреть тот огонь, что начинает разгораться внутри меня, будь хоть не из железа и бетона, а изо льда.

Я родилась четырнадцатого апреля.