Глава 6

Оттягиваю шарф, связанный заботливыми ласковыми руками бабушки от шеи, расстегиваю верхние пуговицы на пальто, раздвигаю лацканы. Пытаюсь избавиться от ощущения прикосновения на своей коже, но, обнажая ее, отвращение лишь усиливается. К горлу подкатывает тошнота, мне не хватает кислорода, не могу сделать глубокий вдох, задыхаюсь. Хочется плакать, кричать и отбиваться, но в замкнутом пространстве машины, на скорости, я чувствую себя загнанной. Проскальзываю на сиденье, прижимаюсь к дверце, отпихиваю от себя букет, чтобы снять хотя бы тяжесть с ног.

На вопрос я ответила. Коротко и честно. Да, знакома. Смысл врать? Он спросил не просто так. Черт! Да откуда он узнал вообще?!

— Вам не нравится? — от звуков мужского голоса хочется закрыть уши ладонями, прижать к голове крепко-крепко. Сдерживаюсь с трудом, соображаю еще хуже.

— Что? — уточняю сиплым, как будто прокуренным голосом. Прочищаю горло, советую себе взять себя в руки.

— Букет. Я, признаться, довольно долго выбирал. Пионы вызывают прямую ассоциацию с Вами, но выглядят слишком романтично и нежно и не выражают благодарность как таковую. С другой стороны, я не могу преподнести Вам булыжник.

— Бу… что? — окончательно теряю нить разговора, но заметно успокаиваюсь, переключаясь на его болтовню. Что у него там за ассоциативный ряд?

— Булыжник. Не знаю почему, но за жизнь хочется отблагодарить чем-то поувесистее. Кирпич — мелковато. Вообще, я бы подарил скорее валун. Как на диких пляжах, знаете, сглаженный от воды и времени. Он даже может быть полезен, если подумать. На нем можно сидеть и смотреть в даль. Пытаться заглянуть за горизонт и предугадать, что принесет новый день.

Просто сижу и таращусь на него с приоткрытым от шока ртом. Что он несет? Вроде и не совсем бред, улавливаю и смысл, и подтекст, но к чему этот монолог?

— Так Вам нравится?

— Букет красивый. И достаточно тяжелый.

— Достаточно для чего, Вера? Чтобы чувствовать себя в ловушке? — отворачиваюсь и вцепляюсь рукой в ручку дверцы, сжимая ее до боли в пальцах. — Что он сделал? Терехов. Что?

— Ничего, — выдавливаю скупой ответ.

— Мне жаль, но Вам придется ответить.

— Вы довольно часто говорите, что Вам жаль, — не удерживаюсь от колкости.

— Второй. И на этот раз, это действительно так, — вцепляюсь в ручку еще сильнее, хотя казалось, что это просто невозможно. Аж пластик скрипит, хотя в такой машине не должно скрипеть ничего, кроме зубов и от зависти к владельцу. — Вера, поймите меня правильно. Мне действительно не хочется бередить Ваши раны. Именно раны, судя по Вашей реакции на одно лишь упоминание об этом недостойном человеке. Но я вынужден, мне категорически не нравится связь между Вами и недавними событиями.

— И какие у Вас предварительные выводы? — резко разжимаю руку и обнимаю себя обеими.

— Слишком мало вводных, чтобы их делать. Мысли разные лезут, они мне не нравятся, я их блокирую. Потому что на уровне интуиции уверен — Вы и Ваш брат лишь пешки в чужой игре.

— Я? — смеюсь нервно. — Вы в своем уме? По-Вашему, кто-то мог спланировать то, что я выкинула?

— Конкретно Ваш широкий жест — вряд ли, — на его лице вдруг появляется слабая улыбка. — Но то, что именно Вы должны были заметить — вполне.

— Вот уж глупость какая… — бубню по-детски.

— Я несколько раз пересмотрел записи с камер и вот что заметил: официант ударил Вас тележкой. Места было предостаточно, траектория его движения однозначно указывает на то, что он сделал это намерено. Я покажу Вам, сами все увидите. Он обратил на себя Ваше внимание, был груб. Вы, как любая чувствительная девушка — обижены. Логично и ожидаемо. Еще момент — он вел себя неаккуратно. Портачит один — нагоняй получают все, и все же остаются без чаевых.

— Вас то хотят убить, то не хотят, — вздыхаю, окончательно запутавшись.

— Думаю, все же хотят. А для Вас — крупные неприятности.

— А это Вы как притянете?

— Я просто следую логике, не более. Камеры не пишут звук. Что, если расчет был именно на то, что Вы догадаетесь, но не успеете? Или что отреагируете на хамство и что-то выскажете этому Илье? Украдкой, чтобы никто из гостей не услышал. Как бы это выглядело без звука? А если бы кинулись ко мне или просто крикнули что-то через зал? — он замолкает и на пару секунд разворачивается.

— Выглядело бы так, будто я в последний момент передумала, — задумчиво отвечаю на последний вопрос.

— В эту теорию вписывается Ваш брат. Знаете, в городе достаточно уличных воров. Но выбрали именно его. Какова вероятность совпадения?

— Но Ярослав сказал, что Илья дал показания, что нашли заказчика! — с каким-то отчаянием уже выпаливаю.

— Того, на кого он указал, задержали, это так.

— Но по факту — это не он?

— Он, но… лишь передаточное звено, как нам кажется. Сделка еще не заключена. На моей спине все та же мишень.

— И Вы… — бормочу, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Вот так просто об этом рассуждаете? На работу ходите, в рестораны, в цветочный… это нормально, что ли?

— Разумеется, нет. Но убивать себя сам я точно не стану.

— Это так смело и глупо, — выдаю странным обиженным тоном. Я будто переживаю за него. Да нет, я совершенно точно переживаю! — Неужели нельзя где-то затаиться, провести сделку… какой смысл махать кулаками после?

— Не все умеют достойно принимать поражение. К тому же, с моей смертью соглашение автоматически аннулируется, — от его слов, сказанных будничным тоном, волоски на руках дыбом встают. — К слову о достойном и недостойном. То, как Вы повели себя в ресторане в нашу предыдущую встречу — заслуживает уважения. Я всерьез ожидал, что Вы закатите скандал.

— Смысл? — веду плечиком. Немного жеманно выходит, я действительно польщена.

— Не было смысла сдерживать себя. Очевидно, что Вас уволили бы.

— Вы переоцениваете меня, — почти шепотом. — Я не сдерживалась, мне было слишком больно и стыдно, эти эмоции затмили все прочие.

— Мне жаль, — он слегка повышает голос, усиливая, — что я поставил Вас в эту ситуацию. И я рад, что Ярослав внес свою лепту и хотя бы отчасти исправил мой косяк.

Последнее слово режет слух и вызывает невольную улыбку.

— Косяк, — фыркаю, повторяю. И, черт возьми, смакую!

— Не нашел более подходящего, — хмыкает и улыбается.

— Но, опять же, это не Ваша вина.

— Вы ошибаетесь. Я отлично видел недовольство своей спутницы, но искренне надеялся, что у нее хватит мозгов вести себя адекватно. Наверное, я остался сидеть, чтобы убедиться, что не ошибся в своем выборе. И убедился в обратном. Мы распрощались в тот же вечер.

— Мне жаль.

— Мне — нет. Связывать свою жизнь с подлой недальновидной женщиной точно не входит в мои планы.

Он останавливается напротив моего подъезда и включает дальний свет. Кивает на лобовое стекло, привлекая мое внимание. Перевожу взгляд и натыкаюсь на автомобиль, которому совершенно нечего делать в том захолустье, в котором я живу. Новенький белоснежный Lexus, аккуратный стильный седан, от вида которого во рту скапливается слюна и хочется сощуриться.

— Хочу, чтобы Вы приняли этот автомобиль, Вера. После того ужина у меня чувство, что с моего горла наконец-то сняли удавку. А заодно и повязку с глаз.

— Ни в коем случае! — восклицаю возмущенно. — Это слишком. Нет. Извините, это грубо с моей стороны, но нет. Мне это не нужно и вообще, у меня есть машина. Она меня вполне устраивает.

— Тут есть загвоздка, — он сидит ко мне вполоборота, и я отлично вижу его мимику. Как он поднимает взгляд к потолку, как чешет крючком указательного пальца бровь. — Машина уже оформлена на Вас. Теперь ее можно только продать.

— Вот и продайте себе, — фыркаю нервно, скрещиваю руки под грудью.

— Тогда мне придется отдать Вам деньги.

— Я продаю ее Вам за рубль! Давайте, — вытягиваю ладонь, хмурюсь.

— Вера, — он смотрит по-отечески укоризненно. — Позвольте вернуть Вам хотя бы часть долга. Вам это не нужно, я понимаю, это нужно мне. Брали когда-нибудь кредит?

— Нет, мне всегда хватало нервотрепки, — бубню себе под нос, опускаю взгляд. Внутри почему-то так пусто. Этот роскошный автомобиль как плевок. Бессмысленная бравада, цель которой — потешить собственное эго, а уж никак не сделать приятное мне. Поднимаю взгляд, смотрю ему в глаза и очень тихо, но разборчиво произношу: — Вы даже благодарите ради себя. Поразительное чванство.

Думала, он будет в бешенстве, но его лицо остается непроницаемым. Только взгляд меняется, становится отрешенным, пропадают озорные искры, что я видела еще несколько секунд назад.

— Не принимаете? — подводит итог разговору, я отрицательно покачиваю головой и добавляю:

— И позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы мне не приходил транспортный налог. За цветы спасибо. Всего доброго, Владислав Михайлович.

Отстегиваю ремень безопасности, руки ватные, дрожат. Так тошно на душе, сердце сжимается, не знаю почему. Дура, наверное поэтому. Надо было ахнуть, восхититься его щедростью, поотнекиваться для проформы, забрать ключи и документы и продать ее, просто потому что не потяну такую машину чисто из финансовых соображений. Даже имея ее, она мне не по карману. Но он так красиво начал, о достоинстве, об уважении, что я на миг поверила, что стою на ступень выше, на десяток сантиметров ближе к звездам. А он просто долги раздает. Настоящий бизнесмен.

Покровский выходит вместе со мной. Подает руку, помогает вылезти из его высокой машины с букетом. Я рассчитывала, что он оскорбится настолько, что рванет с места, едва я самостоятельно на асфальт выпаду, поэтому не знаю, как себя вести и что еще сказать: попрощалась уже.

И говорит он.

— Мы не договорили, Вера. Но дело безотлагательное, Вам придется пригласить меня на кофе.

Судорожно перебираю в голове из всех возможных отговорок подходящую, мечусь взглядом от него к двери подъезда и всерьез рассматриваю вариант поступить в точности как мой брат днем, как вдруг из темноты отделяется высокая фигура. В круг света от одинокого фонаря выходит крепкий мужчина с подлой ухмылкой на лице и одной рукой в кармане. Второй он играет ножом-бабочкой. Смотрит прямо мне в глаза, я отчетливо вижу мутную пелену в его, знаю, что он пьян, хоть по походке и не скажешь. Алкоголь всегда воздействовал лишь на его мозг, на способность мыслить и поступать здраво, физических проявлений я не видела никогда.

— Быстро же ты по рукам пошла, Котова, — тянет Салим со смешком, медленно приближаясь. — Я все жду, когда же ты прибежишь извиняться, а ты и подстилкой неплохо устроилась. Но ты моя подстилка, забыла, девочка? И я соскучился. Мужик, уебывай, пока брюхо цело.

Покровский хмыкает, не оборачиваясь, и продолжает стоять на месте.

— Пожалуйста, уходите, — тараторю шепотом, бросаю взгляд на Салима, который продолжает вразвалку идти в нашу сторону. — Он пьян, он не соображает ничего.

— Хотите остаться с ним наедине?

— Нет, но мне он ничего не сделает! Ну, поорет, может еще кругозор расширю, даже познавательно. Пожалуйста, Владислав!

— Михайлович, — цедит сквозь зубы, смотрит не на меня, а прямо перед собой.

— Я была груба и невежлива, признаю! — срываюсь на обычный тон, но с визгливыми интонациями. — Сейчас не время учить меня манерам, Вы мне ничего не должны и ничем не обязаны, прошу, умоляю, уезжайте! Это моя проблема и только!

— Ого, девочка, — мерзко смеется Салим, — теперь я — проблема? Быстро ты переобулась. Что еще расскажешь интересного?

— Переживаешь за меня? — Покровский улыбается.

— Да! — выпаливаю быстро, хватаю его за рукав и тяну в сторону, но он точно в землю врос. — Да уходите же Вы, ну! У него нож!

— Это приятно. Не нож.

— Да Господи Боже! — взрываюсь, нелепо взмахивая свободной рукой. — Салим, убери нож! — захожу с другого края. — У меня никого не было, кроме тебя последние три года!

— И не будет, Котова, — отбивает жестко. — Никогда.

Салим делает выпад на левую ногу и отводит назад правую руку, в которой держит холодное оружие. Левой тянется к плечу Покровского. Дальнейшие события происходят так стремительно, что я не успеваю даже завизжать. Только роняю букет, не в силах больше держать его.