Глава 14

Герман вышел из комнаты, оставив Аню и Машу наедине. За его спиной закрылась дверь, и он на мгновение остановился в коридоре, прислушиваясь к звукам, которые раздавались изнутри. Они смеялись. Он слышал, как маленький голосок Маши пробился сквозь пространство, заполняя квартиру жизнью, которую он почти забыл. Ему это казалось таким удивительным и странным – находиться в роли стороннего наблюдателя, когда в его жизнь входили новые люди.

Хотя… как входили. Они, скорее, залетели. Неожиданно, Герман бы даже сказал, совершили аварийную посадку без предупреждения.

И, что самое удивительное, он был вовсе не против. Сам, добровольно ведь, их сюда привез. И продукты заказал, потому что дома ничего не было, а ведь праздник был только-только. А он ничего не поел и они тоже… встретили Новый год в больнице.

Отчего-то Герману очень сильно хотелось это исправить, так что недолго думая, он заказал елку и несколько видов гирлянд. А потом, подумав, взял игрушки для Маши. Он понятия не имел, что любила девочка, но ему отчего-то казалось, что это неважно совершенно и ей понравится то, что он купил. А если нет, то… он не был стеснен в финансах, возьмет что-то другое. Потом, попозже. Или возьмет Машку в торговый центр и…

И тут он замер.

Завис, глядя перед собой на экран телефона, где было открыто приложение с доставками.

Он не пользовался им очень давно. Последний раз заказывал перед Новым годом водку, а до этого… в прошлом году. А тут сходу столько заказов. И планы какие-то уж совершенно непонятные ему самому.

Отбросив мысли, Герман пошел встречать продукты, а затем, устроившись у плиты, стал готовить обед. Ане нужно было принять лекарства. И чтобы это сделать, она должна была поесть. Можно было, конечно, заказать что-нибудь из ресторана, но Герман, опять же, даже не знал, где вкусно готовят. Не заказывал потому что. Ел, что придется.

– Ох, что же вы, – услышал Герман за спиной, когда как раз доваривал суп, который умел готовить только потому что когда-то они всей семьей слегли с гриппом. И он был единственным, кто был в состоянии встать с кровати. – Не сказали ничего, я бы… помогла.

Аня засуетилась, обошла стол, стоявший в центре и ринулась, было, к фартуку, но Герман ее неожиданно остановил. Перехватил на полпути и мягко отстранил от крючка.

– Вам нельзя так резко двигаться, – напомнил ей. – И вообще лучше постельный режим соблюдать. А вы тут… распорхались.

Аня так и застыла на полпути. И, поддавшись его рукам, уселась на стул.

– Я сам все. Вы посидите. Кофе хотите?

– Хочу.

И он ей сделал. Поставил перед ней чашку с дымящимся напитком и дальше продолжил свое дело, чувствуя, что за ним наблюдают.

Он бы и сам… понаблюдал, да только Аня в его присутствии вечно смущалась и вела себя так, что Святов чувствовал себя лишним и старался надолго не задерживаться.

Слегка обернувшись, заметил, как она дернула головой. Рассматривала пристально. Не зря ведь у него лопатки горели. И ему неожиданно стало интересна причина ее внимания. Потому что раньше для нее никто и ничего не готовил? Или было что-то еще? Симпатия? Чисто внешне Аня ему очень нравилась. Откликалось что-то внутри, когда он на нее смотрел. И это при том, что она совсем не похожа на его покойную жену. Другой тип. Вся она другая.

– Вы любите готовить? – спросила она, когда Герман повернулся.

– Не так, чтобы очень. Я и не умею. Суп, вот, только. Бульон. Ну и яичницу какую могу. Кашу, наверное.

– Для мужчины уже много, – со знанием дела сказала Аня.

– На самом деле – очень мало.

Он не знал, что еще сказать, поэтому отвернулся, добавил в суп укропа и накрыл кастрюлю крышкой. А затем выключил огонь. Обед был готов.

И девушка напротив все еще смотрела на него. Держала чашку в руках и смотрела. И даже не отвернулась, когда он посмотрел на нее в ответ.

И тут Герман впервые подумал, что она смотрится на его кухне вполне… естественно. Так, словно ей здесь место.

Эти мысли неожиданно испугали. Святов снял фартук, повесил его на крючок и сказал, что ему надо отъехать, хотя ехать ему никуда не надо было, просто он… сбегал. Сбегал из дома, где еще недавно было тихо, а теперь там будет шумно. Женские голоса, детский смех, елка… Он как выбросил елку в год, когда это все случилось, так и не ставил, а тут…

Герман давно смирился с одиночеством. С тем, что дома его никто не будет ждать. Что больше никогда в его жизни никто не появится. Но тут все изменилось. И он, словно не поспевал за процессом, но вместе с тем не хотелось его останавливать.