Глава 30

ОКСАНА

Она узнала бы его и без представления.

Тёмные с проседью волосы, густые брови, хмуро сдвинутые в переносице, впалые напряжённые скулы, резко очерченный овал лица и до боли знакомые губы, розовые, сухие, плотно сжатые. Ему около пятидесяти, и он в чёрном. В чёрном костюме и тёмной рубашке. В такую жару.

Оксанка вцепилась в поручни кресла, в котором сидела — при всём желании она не могла бы подняться ему навстречу. И даже не потому, что ей через неделю рожать, а потому, что, увидев его траурный наряд, ноги её не выдержали бы.

— Сеньор Эдуардо Альварес, — представил мужчину, встречавший его в аэропорту Павел.

А сеньор Альварес склонился и поцеловал ей руку. И в тот момент, когда прямые мягкие волосы упали ему на лоб, и его затылок оказался так близко, она и расплакалась.

Он откинул волосы рукой назад, и она закрыла лицо руками, не в силах больше его видеть.

«За что, Господи? За что? — лезла в голову какая-то убогая мысль и долбила, долбила, долбила, словно хотела пробить висок и вырваться наружу. — Почему сейчас? Почему именно тогда, когда всё могло быть хорошо?»

— Оксан, он жив, — маленькие Данкины руки вцепились в её плечи. — Жив, Оксана!

Голос её тоже срывался. Оксанка слышала их как шум: «бу-бу-бу» мягким баритоном Альвареса, и Пашкины ответы, которые она тоже не могла разобрать. Только два слова, которые сказала Данка, возвращали её сейчас с края той пропасти, где она только что стояла.

— Жив? — сквозь пелену слёз она видела два пятна: тёмное — Альвареса и светлое — Пашки.

— Он в искусственной коме, — стал говорить Павел, и его лицо, наконец, обрело резкость. — Слишком много времени провёл под водой. Врачи решили, что безопаснее всего будет поместить его в кому, и вывести, только когда убедятся, что все процессы в норме и мозг полностью восстановился.

Потом стал говорить Альварес, но она ни слова не поняла.

— Это может занять долгое время, — перевёл Павел.

И снова Альварес проникновенно что-то ей пояснял, но она услышала только своё имя, произнесённое с жёстким американским акцентом.

— Нам всем надо держаться. Вы должны верить, Оксана, — снова озвучил Павел его фразу.

«А я даже не предложила ему присесть!» — вдруг пробилась в её сознание нелепая мысль.

К счастью, Данка тоже уже пришла в себя.

Альвареса проводили в гостиную, усадили, предложили чай, кофе, но он попросил только воды, сославшись на долгий перелёт и жару, на которую в России он никак не рассчитывал.

Оксанка тоже перебралась со всеми в гостиную, избавившись от своего унизительного инвалидного кресла, в которое, впрочем, она и села, лишь уступив Данке.

Сеньор Альварес решил прилететь лично, чтобы сообщить жене Кайрата столь серьёзные новости. И предложить любую помощь, в том числе и с приездом в госпиталь Нью-Йорка, в котором находился Кай. «Он знал, что Оксана беременна, но не ожидал, что настолько глубоко» — перевёл Пашка. Сеньор Альварес извинился за свои слова, вызвав улыбки, и Оксанка, больше поверив его уверенному тону, а не словам, наконец, с облегчением вздохнула.

И то, что он так похож на Кайрата, Оксанке даже начинало нравится. Особенно, когда он улыбался. Ей срочно требовалось устранять пробелы в английском, если она хотела общаться с родителями Кайрата лично.

— Простите мне мою растерянность, — не знала Оксанка как извиниться перед этим человеком за своё поведение.

— О, это так тяжело, — поняла она и без переводчика. — Я сам едва сдерживал слёзы.

— Простите мне мой английский, — составляла она простейшие фразы, усиленно вспоминая школьные знания.

— Не стоит извиняться, я же тоже не знаю русский. Хотя и потратил немало усилий, чтобы освоить этот сложный язык, — старался говорить Альварес медленно и внятно.

Правда, всю ту часть, где он рассказывал о своей встрече с сыном, им с Данкой переводил Пашка. И про спасательную операцию, которую провели, чтобы вытащить Кайрата с потерпевшего крушение судна — тоже.

— Их заметили просто чудом, когда яхту отшвырнуло волной, — повторял Пашка, а Альварес кивал, словно понимал Пашкины слова. — И пока служба спасения прибыла, их судно полностью ушло под воду. Возможно, он попал в воздушный карман, который образовался под самым потолком, и его спасло именно это. Но, когда его достали, он был без сознания и уже нахлебался воды. Что-то тяжёлое ударило его по голове.

— Он всё время говорит «они». С ним был кто-то ещё? И как вообще он оказался на этой яхте? — Оксанке тоже принесли воды, но, как и Альварес, она не притронулась к своему стакану.

— Только обещай не делать никаких поспешных выводов, — вздохнул Пашка.

Но Оксанка и так уже прекрасно услышала имя Роберты.

— Она хотела его убить? — вмешалась Данка.

— Трудно сказать наверняка, потому что она погибла.

— О, боже! — прикрыла рот рукой Данка. — Утонула?

— Да, захлебнулась. Но, возможно, если бы у них не закончилось горючее, они благополучно добрались бы до берега. Но они заглохли, больше не могли маневрировать и их накрыло последней, обычно, очень мощной волной.

Сеньора Альвареса всё же накормили и отправили отдыхать.

— Как же они на вас вышли, его родители? — спросила Оксанка Павла, когда они остались одни.

— Это мы на них вышли, — признался Пашка. — Мы же тоже его искали. И в конце концов, удалось связаться с Альваресом, объяснить ситуацию. И он вот всё это и рассказал.

— И что-то мне подсказывает, что это было не вчера, — Оксанка сама себе удивлялась, что так спокойно держится. Хотя сейчас ей действительно стало легче.

Почти два месяца о Кайрате не слуху не духу. Она и сама не знала, откуда брались эти силы ждать и верить. Как она доходила до такого срока? Видимо, этот парень у неё в животе, явно наследовал несгибаемый характер отца.

— Да, Оксан, — это было почти месяц назад.

— Он уже месяц в коме? — Данка тоже явно узнавала всё сегодня. — Чёртовы партизаны! Мы тут чуть с ума не сошли.

— Дан, — он прижал её к себе, — ты не представляешь, насколько трудно об этом было молчать. Но он был там, где-то между жизнью и смертью. Легче бы вам обеим было, переживай вы вместе с нами?

— Да, нам было бы не легко, но спокойнее, — отстранилась Данка. — Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! — передразнила она мужа. — У меня аж зубы ломить начинало, когда я это слышала очередной раз.

— И всё же. Показатели хорошие. Скорее всего, со дня на день его выведут из комы. Альварес и прилетел за Оксанкой поэтому.

— Чтобы попрощалась, если что, — вклинилась Оксанка.

— Нет, — осуждающе покачал головой Пашка. — Как раз чтобы твоё лицо было первым, которое он увидит.

— И кто знает, какие могут быть последствия? — всё ещё сердилась Данка. — Может он вообще никого не узнает?

— Может быть, — Пашка встал. — Что угодно может быть, Дан. Никто не даёт гарантий. Но давайте надеяться на лучшее?

— Нет, я буду думать о худшем. Об амнезии, например, — Данка хитро улыбнулась. — Скажу, что он был унылым девственником, боящимся женщин. И если бы не Оксанка, так никогда и не женился бы.

— Точно, — оживилась Оксанка. — А я расскажу ему как он забился в угол кровати в первую брачную ночь.

— О, боги! — прикрыл рукой глаза Пашка. — Всё, я ушёл. Моя нервная система не выдержит это слушать.

— Помнишь, они месяц назад привезли нам записи поимки этого несчастного Оскара? — спросила Оксанка, когда он действительно ушёл. — Думаю, потому и рассекретили эти оперативные данные, что в них больше не было никакого смысла. Роберта погибла.

— Даже и не знаю жалко ли мне, — пожала плечами Данка.

— Это будет зависеть от того, что расскажет про неё Кайрат.

— Хотя лучше, чтобы он про неё и не вспомнил, — скорчила рожицу Данка.

И то, что он жив, что дышит, что появилась определённость сделало эти дни ожидания не самыми худшими за последние месяцы.

Родителей Оксанкиных ввели в курс дела тем же вечером. И вообще удачно получилось, что их не оказалось дома в момент приезда Альвареса. Маме и так стало плохо, а увидев Оксанкину реакцию, ей наверно, пришлось бы и Скорую вызывать.

— Мам, ну, если я не родила, то тебе уж и подавно не стоит за сердце хвататься.

— Да, ты права, права, — вытерла она слёзы. — Теперь хоть какая-то конкретика. Всё легче.

— Да, он жив, и у него хорошие показатели, а с остальным мы справимся, —улыбнулась ей Оксанка.

И присутствие родного отца Кайрата, тоже сделало эти дни ожидания не самыми плохими. Они отлично подружились с Оксанкиным отцом. Можно было только догадываться как они общаются, но чаще всего их можно было увидеть у стареньких папиных Жигулей, с которыми он ни за что не согласился расстаться. А ещё у пруда с карасями с удочками в руках.

Жизнь стала не тяжёлым тупым ожиданием страшных вестей. А волнительным ожиданием хороших.

Альварес часто общался с женой по скайпу, и каждый раз пытался подключить к этой беседе Оксанку. Но она скромно отмалчивалась, и даже не потому, что ни слова не понимала по-английски, а как-то робела перед этой Женщиной с большой буквы. День и ночь она проводила у постели сына, а выглядела так, словно только что вышла из салона красоты. Строгая, подтянутая, ухоженная, чем-то неуловимым, породой, а может статью, она напоминала Оксанке Диану. Женщины, в ряды которых Оксанке никогда не встать.

Диана, видимо, прекрасно понимая, что Оксанке и без того нелегко и видеть её лишний раз больно, как-то незаметно отстранилась. И даже не жила больше в своём доме, предоставив сыну и невестке право жить самостоятельно. Данка сказала, что она нашла мужчину и живёт теперь с ним. И Оксанка искренне не хотела знать подробностей.

А Рей ей видеть было приятно. Уважение перед стойкостью этой женщины, прожившей тридцать лет с такой болью, заставляло Оксанку замирать каждый раз, когда она слышала её бархатистый низкий голос.

— Хай, Оксана, — улыбалась она ей с экрана.

Из набора слов, которые она узнавала легко складывались предложения.

«Здоровье», «малыш». Она говорила, что каждый день рассказывает о её самочувствии Кайрату. И уверяла, что у него всё хорошо и он вернётся, может быть даже быстрее, чем они думали.

И ей единственной, сидящей там у его постели, Оксанка действительно верила.

За несколько дней до родов вокруг имени Кайрата установилась такая же подозрительная тишина как после того, когда он пропал с радаров два месяца назад. Неделю назад все активно обсуждали каково это выходить из комы. Стимуляция, массаж, аппарат, энцефалография — все эти слова постоянно звучали, заставляя Оксанку тревожно прислушиваться, а теперь все упорно молчали и при ней старались ничего не обсуждать.

Но может это и к лучшему. Все душевные и физические силы у неё отнимали приближающиеся роды. Она переживала, нервничала, волновалась и, может быть это был эгоизм, но сейчас для неё главным стало именно это.

«Мы нужны ему, а, значит, я обязана думать о себе и о ребёнке» — приказала она своему благоразумию и все остальные мысли отложила на потом.

— Обещайте мне сказать, что бы не случилось, — пригрозила она Альваресу, собираясь в роддом.

И он приложил руку к сердцу, поклявшись. Жаль, что Оксанка не поняла в чём.

С обеда живот тянуло, и к вечеру она твёрдо решила не рисковать. По крайней мере там она будет под присмотром, иначе реально от волнения сойдёт с ума.

— Всё будет хорошо, — сказал ей Пашка, — помогая выйти из машины у роддома. Оксанка не выдержала и стукнула его. А потом он получил ещё один ощутимый удар от жены.

— Клянусь, я убью каждого кто хоть ещё раз скажет мне это, — рыкнула Данка и пошла помогать Оксанке оформляться.

В принципе, обо всём уже договорились по телефону. Всё было обговорено, оплачено, выбрано, утверждено. Дело осталось за малым — благополучно родить.

И в тот момент, когда она переступила порог этого сугубо женского заведения, даже мысли о Кайрате, который так нужен ей был сейчас, отступили на задний план, потому что она почувствовала первую настоящую схватку.

— Ну, что, — сняла врач перчатки, щёлкнув скрипучей резиной. — Всё хорошо. Раскрытие матки два сантиметра. Можно сказать, мы в родах. Лежим, ждём. Роды первые, это может затянуться и до завтра.

И парень в её животе торопиться точно не хотел.

Первые часов семь она чувствовала себя прекрасно. Отвечала на звонки. Забылась до утра беспокойным сном.

Но едва забрезжил рассвет, отошли воды, схватки стали сильнее и чаще, и те два часа, что они шли, она уже ни о чём другом не могла думать. Лишь бы уже родить. Только бы оно уже закончилось.

Правда, когда начались потуги и перед тем как её повезли в родовой зал, она успела сказать Данке, чтобы она никогда не рожала. И вроде Данка даже обещала последовать её совету.

Спокойный голос женщины-врача и то, как прилежно она сама старалась выполнять её указания, — пожалуй, главное, на чём Оксана сосредоточилась. Она дышала, потому что «нам не нужна гипоксия». И она тужилась, потому что надо «тужиться, когда почувствуешь схватку». Народу в белых халатах вокруг сновало много, но Оксана не присматривалась и слышала только этот уверенный голос и чувствовала мужскую руку, которую сжимала.

— Отлично, головка, — обрадовалась доктор. — А волосы какие тёмные. Явно в отца, — улыбнулась женщина кому-то у Оксанки над головой. — Дыши, дыши! И последний разочек! Изо всех сил!

Да, было бы только сказано!

— Умница! Ну, кто у нас тут? Мальчик!

Она замерла, вся превратившись в слух. И закрыла глаза, услышав этот требовательный крик.

— Держи, держи, — ей на грудь, положили красненький орущий комочек.

Надели шапочку, прикрыли одеяльцем, а она всё пыталась рассмотреть его, пока он так громко и так уверенно кричал. Слёзы застилали глаза. В это чудо невозможно было поверить.

— Ты молодец! — накрыла её руку тёплая ладонь. — Какой он горластый!

— Кай?! — она повернула голову, не смея поверить, что ей не мерещиться его голос. Но эти улыбающиеся над маской глаза она не спутала бы ни с какими другими. — Кай!

— Ты чуть не сломала мне руку, — улыбнулся он, стягивая маску.

— Как я могла тебя не заметить? — слёзы с новой силой потекли из её глаз.

— Ты была очень занята, — погладил он её по щеке. — Я не посмел тебя отвлекать.

— Но когда ты...

Он закрыл её рот поцелуем, а потом чмокнул в шапочку орущий комочек у неё на груди.

— Я же обещал, что вернусь до того, как он родится.

И она даже ничего не успела ответить, а их двоих уже забрали.

В этой суете, что там царила, оказывается, ей нужно было ещё что-то там «дорожать», а потом «подлатать», а её сыну сдать кровь и немного полежать под ультрафиолетовыми лампами. Отца ребёнка вежливо выставили, и Оксанка даже не успела его толком рассмотреть.

И она всё пыталась оглянуться, чтобы удостовериться, что он ей не пригрезился, но ей строго-настрого запретили крутиться, воткнули в вену иглу и на счёте «девять» она полетела куда-то к голубым небесам.

Ей было радостно и в то же время тревожно, но чей-то голос всё повторял ей: «Теперь всё точно будет хорошо!» и не хотелось его заткнуть, потому что в этот раз это был её собственный голос.

Она очнулась в залитой солнцем палате. Одна. В комнате ничего не изменилось.Кровать, стол, два стула, холодильник, пеленальный столик. Появился букет цветов на столе и прозрачный лоток в подставке на колёсах. В нём, наверно, должен лежать её малыш, но он был пуст.

Никогда в жизни она не испытывала такого одиночества, как в эти десять секунд, но потом дверь скрипнула.

— Смотри, кого я тебе принёс.

Господи, какой он худой! Только и осталось, что на лице эти огромные карие глазищи. Больничный белый халат болтался на нём как на вешалке, и у него в руках был крошечный свёрток — их сын.

Кайрат сел с ним на кровать, и Оксанка не знала на кого из них смотреть.

— Он такой маленький, — она притронулась к смуглой щёчке малыша и пригладила выступающие из-под шапочки чёрные волосы.

— Он очень даже крепыш. Три с половиной килограмма, — Кайрат посмотрел на него влюблённо, склонив голову, и длинная чёлка упала ему на один глаз. — Какой он красивый!

Он хотел передать его Оксанке, но малыш вдруг забеспокоился, сморщился, а потом на Кайрата с удивлением уставился один карий глаз. И Оксанка забыла, что надо дышать, увидев с каким удивлением на него смотрит Кай.

И второй карий глаз тоже открылся и стал изучать его внимательно и серьёзно. И в этих опухших ещё глазёнках уже так явно читался их азиатский разрез.

— Но он же, — повернулся к ней испуганный Кайрат, — мой.

Наверно, всё было написано у неё на лице. Он посмотрел ещё раз вниз, а потом на Оксанку.

— Он же мой?

Она кивнула, не сумев выдавить из себя ни слова.

— Но как?... Господи! — он прижал его к себе, поднял лицо к потолку и заплакал.

А может засмеялся, потому что слёзы текли у него из глаз, но он смеялся. Смеялся и плакал от счастья, прижимая к себе малыша одной рукой, а Оксанку другой.

Громкий и недовольный плач раздался у него на груди.

— Мы назовём его порванный презерватив? — передал он кричавшего малыша Оксанке и улыбнулся, вытирая её слёзы.

— Мы назовём его Артур, в честь твоего далёкого предка, Артуро Альвареса.

— Артур Сагатов, — усмехнулся Кайрат. — А что? Звучит неплохо.

Но Оксанка ничего не могла ему ответить — маленький требовательный ротик вцепился в её грудь.

Малыш сосал и причмокивал, и косился туда, где его отец так же нестерпимо убедительно целовал его мать.