Глава 24.

Захар.

— Ты во всех проблемах теперь видишь Петровский след? Он не появлялся в городе столько лет не для того, чтобы вернуться и снова мстить за отнятый бизнес и понравившуюся малолетку, извини, что я так про Настю, — после разбора полетов с подчиненными мы с Гордеем остаемся вдвоем в кабинете, смотрим присланные записи с камер наблюдения и пьем уже по второй чашке кофе.

— Я также говорил, когда шел с ним говорить с глазу на глаз, а оказался с лопатой в руках под прицелом десятка стволов.

— Ты со своими бойцами залез на его территорию. Нахрапом забрал часть клиентов. Тогда за бабки и не на такое шли. Настя же была просто его влюбленностью. Ей тогда сколько было? Семнадцать? Восемнадцать?

— Одержимостью. Королева красоты. Умная. Недоступная. Сколько парней за ней бегало. А мужиков из блатных еще больше. Она меня выбрала. С пятнадцати лет со мной. Я пока в армии был, он ей прохода не давал. Только его она так и не стала. Дождалась меня. Я как узнал, что он к ней приставал, втоптал его в асфальт перед его же пацанами. А потом из принципа и в его охранный бизнес сунулся. Нет, такое не прощают.

— Черт, согласен.

— Его видели в городе. У нас начинаются проблемы по всем фронтам. Я не верю в такие совпадения.

— И Настя как раз вернулась.

— За нее он вряд ли сейчас биться будет.

— Уверен, его люди ей лицо изуродовали.

— Да. Больше некому. Кому бы она помешала, когда меня упекли?

Я отправил Настю на пластику лица, хоть она и отказывалась. Дочка помогла уговорить. Хирург сразу сказал: чуда не ждите, полностью такие изменения кожи не победить. Он разработал поэтапный план операций и после первой пластики есть заметные изменения. Это уже что-то.

Что касается Петрова, то я уверен, что месть мне и Насте, его рук дело. И если он действительно вернулся, ему же хуже. По слухам, последние годы он обитал то в Мексике, то на Кубе, а у меня там связей нет. Да он и не был моим приоритетом, пока я не узнал, что на самом деле случилось с бывшей женой и вынудило ее сбежать.

— Ты-то как с малой без Саши справляешься? — быстро перевожу тему.

— Повезло, что эта полоумная подруга Варвары перевела свою дочь в наш сад. Они с Есенией в одной группе. Саша договорилась. — Гордей не переносит женщин, которые не знают свое “место”. А место это — не переходить ему или его жене дорогу, даже если жена уже помирилась с “обидчиком”. — Есения вприпрыжку теперь в сад бежит. Мать моя помогает. Справляюсь.

— Надолго она улетела? Я думал, ее родители умерли.

— Матери у нее давно нет. С отцом не общалась, но хоронить поехала. Она всегда была слишком правильной.

— И ты бы лучше поехал с ней. Это важнее любых проблем.

— Знаю. Мы так и хотели. Но Есения только захотела в сад ходить. Выдерни ее сейчас — и опять заново адаптация. Нет уж. Еще пара дней, максимум неделя — и Саша вернется. Она сильная, справится. Я всегда на связи. Да и дочке не место на похоронах. Мы решили, что мелкой я сейчас нужнее. — Он смотрит время на телефоне и тяжело вздыхает. — Еще и воспитатели устроили нам квест. Едем за город на ферму с животными. Присутствие хотя бы одного родителя обязательно. У меня в машине пакет нарезанной морковки и яблок. Так что заскочу сейчас на склад и до завтра не теряй. Буду кормить ежей и дикобразов.

— Главное, с Дарьей не подеритесь.

— А эта хитрожопая через Сашу договорилась, что я буду и от нашей семьи, и от нее. У нее работа, которую не отменить. У меня одного ее нет, — ворчит друг, но я-то знаю: он не отказал бы. Все, кто входит в наш близкий круг, бонусом получают взаимовыручку и поддержку. А Даша — самая близкая подруга Вари.

— Развлекайся.

Через несколько часов я выкраиваю немного времени, чтобы успеть пообедать с Варей и ее сестрой. Как же я рад, что в семье у Вари более менее все налаживается. И с сестрой помирилась. Сегодня у них план скупить все ее племяннице, подготовить все необходимое для будущей матери и ребенка. Варе полезны такие хлопоты. Я не завожу разговоры о детях, чтобы не пугать кабаргу. Не хочу на нее давить. Но я об этом думаю. Каждый раз, когда надеваю презерватив или вытаскиваю.

Хочу маленьких Варь. Большой дом. И собаку. Не питбуля, конечно, как у Дружининых. До сих пор в шоке от их выбора. А какую-нибудь безопасную, семейную, чтобы и Толстяка не сожрала. Хочу много детей. И с каждым планирую ездить и в зоопарк, и на утренники бегать, и с рук не спускать. До школы таскать буду. Баловать. Зацеловывать.

Детей еще и в проекте нет, а я уже их обожаю. Не узнаю себя. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову с появлением зубной феи. И с каждым днем во мне все больше просыпается параноик, который в каждой тени видит угрозу. Мне не дает покоя слух о появлении Петрова. Я так и не сказал Гордею, что тогда, на снегоходе, произошло что-то странное. Я как отключился. Не мог же горным воздухом надышаться так, что меня повело. Однако, доказательств никаких нет. Варя говорит, что гуглила: такое в горах бывает, плюс я был после длинного перелета и дороги, устал. Но я чую неладное.

Поднял список всех гостей на базе, до сих пор мои люди “копают” под каждого, выискивая мотив. Неожиданным оказалось то, что в свое время Герман штопал людей Петрова. Мне он об этом не говорил. И если с самого начала нашего знакомства я могу понять, почему, то сейчас, когда он входит в близкий круг, ему давно надо было рассказать. Пока это единственная подозрительная зацепка. Я ограничился прослушкой его телефона. Не хочу верить в его предательство, но в нашем мире возможно все. Проходили и не раз.

Знаю, что Карина дружит с женой Глеба. В сторону этой версии даже думать не хочу. Беременная жена друга хоть и с миной в голове и за своих почку отдаст, но точно не стала бы ввязываться в сомнительную историю из-за мести за подругу. Да и Лена, тоже беременная, не похожа на изощренную бабу-диверсантку. Знаю ее давно. Стерва та еще, но с принципами. Максимум — угрозы в сообщениях, о которых буквально вчера мне призналась Варя, и то, потому что я увидел всплывающее окно с очередным анонимным смс. “Радуйся, тебе недолго осталось” — так там было написано. Подключил своих айтишников, уволю нахрен, если не найдут мне отправителя.

Однако, я обдумываю все версии, даже самые невероятные. Герман, Лена, Карина. Даже Настя не осталась без моих подозрений. Я ведь ничего о ней теперь не знаю.

Точно, параноик.

Подъезжаю к ресторану и ставлю машину за Вариным “зверем”, как она называет мой подарок. Ничего не могу с собой поделать. Все хочу ей скупить. Все страны мира показать. Баловать, баловать, баловать. Подумываю цветочный магазин купить. А что, неплохое вложение денег. Видеть ее радость, горящие глаза, и даже как она смущается, покусывая нижнюю губу, особый вид наслаждения. И я даже не знаю, для кого мои подарки важнее: для нее или для меня. Ее эмоции — моя отдушина, зависимость.

Оставляю куртку в машине и быстрыми шагами иду ко входу. Хочу коснуться ее теплых губ, втянуть в себя родной запах. Я становлюсь одержим Варварой Борисовной. И, черт возьми, мне это нравится.

— Я жену из-за тебя бросил, а ты меня знать не хочешь? — ревет на Варю… Глеб, лапая ее своими грязными руками.

Мои руки отшвыривают его от нее быстрее, чем осознаю, что делаю. Он сползает по стене как кусок дерьма. Собственно, он и есть кусок дерьма. Вся моя адекватность идет на хрен. Один удар в лицо. Кровь хлещет из его блядского носа. Второй. Слышу характерный хруст. Третий. Много крови. Не хочу останавливаться. Ярость застилает мозг. Пробуждает всех демонов сразу. Он посмел ее трогать!

— Захар! — пытается докричаться до меня Варя и тянет за кофту. — Остановись, умоляю! Он не стоит того!

А я бы бил и бил, пока не вбил бы в его башку: она - моя! Трогать ее нельзя! Подходить – нельзя! Смотреть — нельзя! Да даже думать о ней — нельзя!

В крови пляшет бешенство, какого давно со мной не было. Так давно, что я думал с самоконтролем у меня все в порядке. Твою мать! Твою же мать!

— Захар, — она обнимает меня за пояс, трясется вся. Обнимаю ее одной рукой, держа подальше окровавленные костяшки пальцев, чтобы не испачкать ее ими. — Не делай так. Никогда. Слышишь?! — Она кричит на меня. Серьезно? Впрочем, это работает. Я постепенно прихожу в себя. — Только попробуй меня оставить! Я не собираюсь жить без тебя! Сяду к тебе в тюрьму, понял? — несет откровенную чушь. Но эта благословенная чушь заполняет вены бессовестным ликованием: моя. Я нужен ей. Мы — это больше, тоньше, глубже, сильнее, чем все, что я знал и чувствовал до этого.

— Понял-понял.

— Он жив? — уже тише добавляет Варя, пытаясь выглянуть из–за моей спины.

Ответом ей служит кряхтение Глеба. Поворачиваюсь к нему: он не может даже сесть, его ведет. Выбил ему все мозги? Он еще и пьян. Из носа хлещет кровь, капая на пол. Он сплевывает ее в ладонь, рассматривает и месит пальцем:

— Ты мне зубы выбил! — сжимает в пальцах что-то похожее на пару зубов.

На нас поглядывают официанты, не решаясь подойти ближе. Показываю, что все в порядке и звоню Герману:

— Организуй бригаду в “Пришел-наелся”. Это срочно. Тут Глеб об стену ударился. Надо подлечить. Организуешь?

— Какой Глеб? — спрашивает наш доктор.

— Тот самый, — отключаю вызов и смотрю на неуклюже распростертого на полу Глеба. Он неестественно выгибает таз и шарит по карманам, выуживая из одного из них идеально белый платок.

— Зубы. И ты сломал мне нос, долбанный идиот. — Глеб не орет, ошарашенно бормочет, прикладывая к носу и ко рту платок, который сразу багровеет пятнами крови. — Я тебя грохну. Закажу. Всех закажу!

Варвара сильнее впивается в меня пальцами.

— Удачи. Сейчас Герман отправит тебе врача. Следующего раза не будет, — предупреждаю, вытирая о темные брюки костяшки пальцев, кивком командую Варе уйти подальше и помогаю рукой, слегка подталкивая ее к залу со столиками. — Иди. Я подойду позже.

— Но…

— Я ничего ему не сделаю. Жить будет. Пока.

К нам подбегает официант с мокрым полотенцем и протягивает Глебу, который перестает пытаться встать и остается сидеть на полу, повесив голову. Хреново он выглядит. И это я даже не про разбитое лицо, а вообще.

— Грохну, — повторяет он.

Мы оба знаем: кишка тонка. Он всегда был труслив. Если бы не жена, и клиники бы своей не было. Она всем рулила, позволяя ему играть в главного. Однако этот придурок ничего не ценит. Принимает как должное. Мы знакомы со службы в армии. По большому счету только это и связывало нас. И мне всегда нравилась их семья, дети, хоть и виделись мы крайне редко.

— Подойдешь к Варе еще раз, только подумаешь в ее сторону, — присаживаюсь возле него и не ощущаю ни капли сочувствия или сожаления по отношению к этому человеку, просравшему все хорошее, что у него было, судя по тому, что он орал Варе. — Вырву все зубы. По одному. Без обезбола. Это, — достаю из кармана скрученные трубочкой деньги и убираю ему в нагрудный карман рубашки, видавшей лучшие времена. Видимо, и вправду Лена его бросила, — на стоматолога.

— Не-на-ви-жу, — скалится, обнажая просвет между зубами сверху. Просто красавчик. Снова сплевывает. — Всегда ненавидел. И Настю твою я нашел тогда в Иркутске. Назло смолчал. По ложному следу пустил. Чтобы мучился. Тебе всегда легко все доставалось. Что в армии, что в жизни.

Вот это поворот. Вот и армейский друг, которому я помог вместе с семьей перебраться в Екатеринбург и открыть свое дело, не потребовав за инвестиции ни рубля взамен, ни доли в бизнесе. Но я верю в бумеранг. И этот бумеранг сейчас вынес ему зубы. А надо бы всю челюсть.

Наклоняюсь к нему, и он нервно дергается, сжимается, боится. А я… я аккуратно достаю свою скрутку из денег, сдуваю с нее невидимую пыль и хлопаю его по щеке. Не больно. Затем вытираю пальцы о его же рубаху.

— Сам вылечишь. Не мужик ты, Глеб. Так, недоразумение.