Глава 30.

Варвара.

Анну, то есть Настю, заводят в комнату первой. За ней — Лизу. Господи, что с ними сделали?! Рев Захара наполнен всепоглощающим ужасом и таким страданием, что рвет меня на части.

Плачу, видя их опухшие лица, синяки, спутанные волосы. Разбитые губы и гематома под левым глазом Насти, как и разорванная на груди футболка, джинсы с вырванным замком на ширинке не оставляют сомнений в том, каким именно издевательствам она подверглась.

Кричу и вскакиваю, а уже через секунду лечу обратно на стул от удара по лицу. Вкус крови во рту говорит о разбитых губах. Но это ничто по сравнению с тем, через что уже прошли жена и дочь Захара. И это не закончится. Наши мучители не остановятся. Они хотят заставить Захара страдать сильнее. Я боюсь смотреть на него.

Когда в комнате подает голос женщина, которую я считала другом, я на миг даже радуюсь. Ведь это невозможно. Значит, это сон. Я проснусь. Постучу по окну три раза и по возможности забуду этот кошмар.

Но это ее лицо.

Ее волосы.

Ее запах духов, который я чувствую, когда она наклоняется ко мне, берет мое лицо за скулы и смотрит так, будто никогда раньше не видела. Только вот выражение ее лица я не узнаю. В нем пылает неприкрытая ненависть, такая мощная, что обладает осязаемой силой, давит на кожу, оседает на ней слоем радиации. Пытаюсь вырвать лицо из ее хватки. Она сильнее давит на кожу пальцами, мнет разбитые губы и останавливается одним из них на родинке над губой.

— Ты стала приятной неожиданностью. Хоть я и не сразу поняла, кто ты. Твоя родинка помогла. Как я могла забыть про тебя? Я ведь ходила на тебя посмотреть. Девочка, о которой ходили слухи, что ее домогался педофил. — Она отпускает мое лицо и в следующее мгновение бьет по нему. — Лгунья! Мелкая подлая лгунья! Ты сотворила эту наглую ложь, оклеветав его! Твои родители вовремя вычислили вранье. Но я узнала о нем. Или это Шишкин пустил слух, чтобы скостить себе срок? В любом случае, ты поплатишься за эту гнусную ложь. Вместе с ним. Здравствуй, Захар.

— Саша?.. — я плачу не от боли в губах, щеке, а от того, что происходит, и в то же время от полной растерянности: о чем она говорит?

— Кто ты, блядь, такая? — рычит Захар.

— Всегда невеста, никогда жена, — с безумным влажным блеском в глазах напевает Саша. — Ты убил его, — она переходит на шипение сквозь сжатые зубы. — За неделю до нашей свадьбы! — с каждым новым словом голос ее все безумнее, ожесточеннее, скачет в громкости то вверх, то вниз. — Я потеряла нашего ребенка, из-за тебя, — она тянется рукой к животу и гладит его, как беременная. — Мы должны были пожениться. Я хотела дочь.

— У тебя есть дочь, Саша. Есения. Есть муж. Гордей, — Захар пытается ее вразумить, а я теряю из ее рассказа что-то важное, какую-то существенную деталь.

— И что? Мне сказать тебе спасибо? Да я к Гордею пошла только, чтобы подобраться к тебе! Я не собиралась рожать от него! Но ты прав, теперь у меня есть дочь. А ты… ты лишишься всего, как я тогда, когда ты убил Пашу! А потом пытался пустить слух, что защищал девчонку в подъезде. Ее! — не оборачиваясь ко мне, Саша тыкает пальцем в мою сторону. — Скажи мне, глядя в глаза, что ты просто убил его, оклеветал. И я отпущу их.

Теперь вся картинка в моей голове встает по своим местам, собрав ее разрозненные части вместе. Подъезд. Мои страхи. Рука, зажимающая мой рот. Спущенные трусики. Его жуткие глаза с огромными зрачками. Кровь на лице, стенах. Захар. Папа.

— Так этого монстра звали Паша? Ты знаешь, сколько мне было лет, Саша? Я все вспомнила. Вот почему я не могла зайти в подъезд! Восемь! Саша, мне было восемь! Я была во втором классе! Через сколько лет в школу пойдет Есения?

С воплем раненого животного жена Гордея бросается на меня и сдавливает шею. Я начинаю хрипеть. В спину врезаются железные рейки от спинки стула.

— Угомонись! — оттаскивает ее Петров. — Ты мне обещала шоу! Передумала? Мне еще нужно подписать бумаги!

— Посмотри на нее! Она предала своего мужа и ребенка, чтобы быть ближе ко мне. — говорит Захар Петрову. — Предаст и тебя. Сдаст. Я подпишу, что надо. Отпусти их. Или… сделай все быстро…

Я понимаю, о чем просит Захар.

Чтобы мы… не мучались. Он просит убить нас быстро…

Если так суждено, то в последнюю нашу минуту я хочу не только видеть свое отражение в его глазах, но и дотронуться, держать за руку. Видеть его… трогать его… в любом другом измерении, куда мы попадем. Я буду так крепко держаться за его душу, что даже там мы останемся вместе.

Обезумевшая Саша мечется взглядом между нашими стульями и приосанивается. Шумно выдыхает, вытирая слезы. Она плакала? Я и не заметила. Разве монстры умеют плакать? Не узнаю в ней человека, которого, как я думала, знаю. Неужели месть может так затмить разум? Она правда рассчитывает после массовых убийств спокойно вернуться в свою жизнь, жить с Гордеем и растить дочь?

— Я в порядке. Действуем по плану. Он подпишет все бумаги. А я уеду с Есенией и никогда не появлюсь в стране. Твоя очередь выполнить мои условия. — Медленно приближается к Петрову. Забирает из его ладони оружие. Она убеждает его, что пришла в себя, но это не так. Ее глаза все так же бегают. Безумные. — Мы быстро. Обещаю. Игра на два вопроса.

— Захар, я даю тебе выбор. Выбирай, кого из них: эту, — она подходит ко мне и гладит меня по волосам. Рывком головы скидываю ее руку. Тогда лжеподруга двигается в сторону остальных девушек и делает то же самое с волосами Насти. — Или эту оставить в живых?

— Иди на хрен! Я не стану выбирать! — грохочет Шишкин. В его глазах не ужас, сама преисподняя, обещание расправы вопреки всему. Он подается вперед, давит на нее: — Стреляй, сука, в меня! Твоего Пашу убил я. Его мозги соскребали со стен. Не был он педофилом. Так, под руку не вовремя попал. Теперь жалею, что убил его быстро!

— Захар, — мне нужно остановить его…

— Ты же мстишь мне? — он не реагирует на мою попытку вмешаться. Продавливает Сашу.— Вот и мсти. Мне. Они не при чем.

Он врет. Паша или как там его звали был педофилом. Теперь прошлое становится таким ясным, что я даже вспоминаю лицо Захара. Да, это он тогда спас меня. И поплатился за это свободой. Поэтому папа и узнал его. Все сходится. Жених Саши чуть не оказавшийся рядом Захар. И сейчас он хочет снять мишень с нас троих, выбить ее на себе провокацией.

Я больше не могу вытащить из себя ни слова, ни крика. Кровь в венах застывает, каменеет, бетонирует внутренние органы, мышцы, все ткани. Лиза кричит сквозь кляп во рту. Настя — по-прежнему недвижима.

Что бы ни сделала Саша — продолжила “играть” или поддалась на попытку Захара сыграть на ее больных эмоциях, это слишком жестоко для каждого из нас. Изощренность ее мести настолько чудовищна, что не поддается осмыслению.

— Мне некогда с вами возиться. Еще собирать вещи дочке. — Она говорит сама с собой и со всеми одновременно. Передергивает плечами. Безумие во всех ее чертах выпирает наружу, кровоточит, пенится. Как я это не замечала раньше?! — Итак, начнем!

— Саша, прошу, не надо… — всхлипываю, но вместо ответа она приставляет пистолет к голове… Лизы.

Захар ревет зверем. Ему снова пихают в рот кляп. Настя безрезультатно рвется к дочери, мотает головой. Саша продолжает говорить, раскручивать свою смертельную рулетку:

— Кого оставим жить? Настю, мать твоего ребенка? Которой итак из-за тебя досталось. Или Варвару, твою любовь? Ах, да, забыла сказать. Личико твоей красавицы-жены поправила я, присягнула на верность ему, — кивает на Петрова. — И немного снотворного в глинтвейн вам добавила тоже я. Так, подпортить вашу романтическую идиллию хотела. Как же я взбесилась, когда сошла лавина! Я хотела, чтобы вы знали, кто я. Чтобы страдали на моих глазах. Как видишь, я девушка решительная. Не дрогну.

— Саша… Ты… монстр… Как и твой Паша… — ужасаюсь я.

— Заткнись! — Она палит в потолок и с него начинает сыпаться труха.

В голове все гудит. Просить больше не решаюсь.

Это конец. Теперь точно конец.

Петров облокачивается о подоконник с бумагами и просто наблюдает, не останавливает это безумие. А Саша снова приставляет пистолет к голове Лизы и выговаривает по слогам:

— Выберешь на счет три, и Лиза будет жить. Не выберешь, и продырявлю ей голову первой. Клянусь своей дочкой, не трону Лизу и одну из них. Но ты пройдешь через это. Выбирай. Лишишься одной или всех сразу. Ну?! Сними ты с него этот кляп!

Я перестаю дышать, умираю…

Меня уже не пугает собственная смерть… Но эта бесчеловечность выбора... Без выбора... Потрясает до глубины души. Не дай бог никому принимать решение ценою в жизнь близкого. Захар обязан спасти дочь и пожертвовать кем-то из нас. Он не сможет потом смотреть в глаза Лизе, если выберет меня. А я не позволю ему жить с такой виной, с грузом этого выбора без выбора.

— Захар… — ласково зову его. — Если нужно выбрать… пусть это буду не я…

— Кто будет жить? Ну? Имя? Раз, два, три, — быстро считает свихнувшаяся от больной любви и мести та, которую я считала подругой.

Одновременно со словом “три” Захар делает вынужденный выбор и с этим именем из него словно выходит вся жизнь, а скоро выйдет и моя из меня:

— Настя.

От резкой пульсации в голове мне приходится закрыть глаза. Потом проморгаться, под веками все режет, щиплет. Кривлюсь, отходя от невыносимого кошмара и готовясь к новому выстрелу. В меня.

Я не виню Захара. Он все правильно сделал. Не мог иначе. И я понимаю и прощаю его. Люблю больше жизни. Он должен об этом знать.

Расправляю плечи. Саша с победной улыбкой шагает ко мне. Но я ее не вижу. Только Захара. Он уронил голову на грудь. Замечаю, как на пол капает слеза с его щеки.

— Захар. Посмотри на меня. Я ни в чем тебя не виню. Ты не мог иначе. Я люблю тебя.

Плечи Захара начинают трястись. Этот суровый взрослый мужчина плачет как ребенок.

Он любит меня. Я знаю. Чувствую.

И он не мог иначе. Ведь погибли бы все.

— Берегите его, девочки, если ему дадут уйти, — голос предательски дрожит. Не хочу реветь, но слезы сами льются и льются из глаз. — А если нет… Похороните нас рядом.

Захар так и не может поднять на меня тяжелый взгляд. Я избавляю себя от ожидания. Закрываю глаза и продолжаю шептать:

— Я люблю тебя. Люблю. Это ничего не меняет. Люблю.

Слышу, как он шепчет:

— Прости.

Я прощаю.

Выстрел раздается у самого уха.