Глава 11
Настоящее время. 16 октября
Я сижу на том же продавленном диване в своей съёмной квартире, утро серое, как и вчера, дождь за окном всё ещё барабанит по подоконнику. В руках телефон, экран светится, но я не могу заставить себя нажать на кнопку вызова. Имя «Максим Валерьевич» смотрит на меня из сообщения, которое Артём отправил вчера в баре. «Лучший специалист, которого я знаю», — сказал он. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы начинают ныть, а в груди будто ком застрял — тяжёлый, липкий, мешающий дышать. Позвонить. Просто позвонить. Это же не сложно, Елена, ты репортер, ты берёшь интервью у чиновников и спасателей, ты была в эпицентре землетрясения. Но сейчас я сижу, уставившись на экран, и чувствую себя той же девчонкой, которая боялась сказать Виктору «нет».
Вчерашний вечер в баре всё ещё крутится в голове, как заевшая пластинка. Его голос, низкий, хриплый. Его рука на моём бедре, твёрдая, но осторожная, и то, как моё тело отреагировало — жар, дрожь, что-то, чего я не ожидала. И потом его слова, резкие, как пощёчина: «Если ты посмотришь на меня с разочарованием — это меня убьёт». Я до сих пор не знаю, что чувствую — злость, смущение, благодарность? Он видит меня, видит мою проблему, и вместо того, чтобы отмахнуться, как Виктор, он хочет помочь. Но я не знаю, готова ли я к этому. К тому, чтобы снова копаться в себе, в том, что я так старательно прятала.
Я откидываюсь на спинку дивана, закрывая глаза. Дождь за окном звучит как белый шум, но он не заглушает мысли. Я вспоминаю, как Артём смотрел на меня в баре — его серые глаза, в которых мелькало что-то тёплое, несмотря на его холодную маску. Он помнит меня. Помнит Кахраманмараш, помнит тот подвал, те слова, которые я шептала в темноте, когда думала, что мы не выберемся. И теперь он здесь, в Питере, и предлагает мне помощь. Но что, если это ничего не изменит? Что, если я снова почувствую себя пустой, сломанной, как тогда, с Виктором? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много с Артёмом, и это раздавит меня?
Телефон в моих руках кажется тяжёлым, как кирпич. Я открываю глаза, заставляю себя разблокировать экран. Номер Максима всё ещё там, ждёт. Я прокручиваю в голове все отговорки: «Я слишком занята», «Это не так важно», «Я справлюсь сама». Но я знаю, что это ложь. Работа не спасёт меня от этого. Переезд в Питер не спас. И Артём, с его проклятым взглядом, который видит меня насквозь, тоже не спасёт, если я сама не сделаю шаг.
Я сглатываю, горло сухое, как наждачка. Мои пальцы дрожат, когда я нажимаю на номер. Гудки звучат, как удары сердца, и я почти надеюсь, что никто не ответит. Но на третьем гудке раздаётся голос — лёгкий, чуть насмешливый, но тёплый.
— Клиника «Северная», Лебедев Максим Валерьевич, — говорит он, и я замираю, не ожидая, что он сам ответит. — Кто это?
Я открываю рот, но слова застревают. Господи, Елена, соберись. Ты же репортер.
— Это… Елена, — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Артём… доктор Волков дал мне ваш номер. Сказал, вы можете помочь.
На том конце линии короткая пауза, и я слышу, как он хмыкает, будто улыбается.
— А, ты та самая Елена, — говорит он, и в его голосе мелькает что-то игривое, как будто он знает больше, чем я хотела бы. — Артём предупреждал, что ты можешь позвонить. Что ж, давай запишу тебя. Сегодня в обед, в 13:00, устроит?
Моё сердце сжимается. Сегодня? Так скоро? Я ожидала, что мне дадут пару дней, чтобы подготовиться, собраться с духом. Но я не могу отступить, не теперь, когда Артём уже всё устроил.
— Да, — говорю, стараясь звучать уверенно. — Устроит.
— Отлично, — отвечает он, и я слышу, как он что-то печатает. — Приходи в клинику на Невском, третий этаж, кабинет 312. И не опаздывай, я не люблю ждать.
— Не опоздаю, — отвечаю, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Спасибо.
— Пока не за что, — говорит он, и я почти вижу его ухмылку. — До встречи, Елена.
Он кладёт трубку, а я сижу, уставившись на телефон, будто он может мне объяснить, что я только что сделала. Я записалась. На приём. К врачу, которого мне порекомендовал Артём. Мои руки дрожат, и я кладу телефон на диван, чтобы не уронить его. В груди смесь страха и облегчения, как будто я только что прыгнула с обрыва и ещё не знаю, приземлюсь ли.
Встаю, хромая к окну. Рана на бедре всё ещё ноет, но терпимо. Я смотрю на серый город, на прохожих, прячущихся под зонтами, и пытаюсь представить, что будет дальше. Что я скажу этому Максиму? Как объясню то, что сама не до конца понимаю? И что, если Артём будет там, в клинике, со своим холодным взглядом и тёплыми руками, которые я до сих пор чувствую на своей коже?
Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. «Ты не должна проходить через это одна», — сказал он вчера. И я хочу верить ему. Хочу верить, что он не просто врач, не просто человек из моего прошлого. Но я боюсь. Боюсь, что откроюсь, а он снова уйдёт, оставив меня с пустотой, которую я так старательно заполняла работой, переездами, ложью самой себе.
Отхожу от окна, беру телефон и пишу короткое сообщение Артёму: «Записалась. Сегодня в 13:00. Спасибо». Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, и чувствую, как что-то внутри меня ломается — но не больно, а как будто освобождающе. Может, это первый шаг. Может, я справлюсь. Или хотя бы попробую.
И вот я сижу на жёстком стуле в коридоре клиники, воздух пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, вроде освежителя. Мои пальцы теребят край свитера, пока нога невольно дёргается в ритме, который я не могу контролировать. Кусаю ноготь на большом пальце, хотя уже давно отучила себя от этой привычки. Но сейчас нервы сильнее меня. Коридор кажется слишком узким, стены слишком белыми, а тишина — оглушающей, несмотря на приглушённые голоса из соседних кабинетов. Часы на стене показывают 12:57. Ещё три минуты. Или меньше. Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается, будто кто-то затягивает невидимую петлю.
Я пытаюсь отвлечься, разглядывая трещину на кафельном полу, но мысли всё равно возвращаются к Артёму. Почему он так сказал? Почему он вообще заботится? И что я скажу этому Максиму? Как объяснить, что моё тело молчит там, где должно петь, и что я устала притворяться, что меня это не ломает? Я кусаю ноготь сильнее, пока не чувствую лёгкую боль, и заставляю себя опустить руку. Хватит, Елена. Ты не ребёнок.
Дверь кабинета открывается, и я вздрагиваю, словно меня застали врасплох. Из кабинета выходит молодая девушка, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Её лицо спокойное, даже довольное, и она обменивается с кем-то внутри лёгкой улыбкой, прежде чем уйти по коридору. Её шаги лёгкие, почти танцующие, и я невольно завидую этой непринуждённости. Она выглядит так, будто только что сбросила с плеч тяжёлый груз. А я сижу здесь, будто перед прыжком в пропасть.
Из кабинета выходит мужчина, и я замираю, вглядываясь в него. Это, должно быть, Максим Валерьевич. Он высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами, которые торчат в разные стороны. Его голубые глаза блестят, а на лице играет лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая делает его похожим на студента, а не на врача. Белый халат слегка помят, верхняя пуговица расстёгнута, открывая краешек голубой рубашки. Он выглядит… расслабленным, но в то же время уверенным, как человек, который знает, что делает, и не боится шутить в любой ситуации. Его энергия — полная противоположность холодной собранности Артёма, и это сбивает меня с толку. Я ожидала кого-то более строгого, похожего на него, но Максим — как солнечный луч в этом стерильном коридоре.
Он замечает меня, и его улыбка становится шире, почти озорной. Он делает шаг вперёд, держа в руках планшет, и наклоняется чуть ближе, чтобы поймать мой взгляд.
— Елена, верно? — спрашивает, и его голос такой же лёгкий и тёплый, как его улыбка, но с лёгкой насмешливой ноткой, как будто он уже знает обо мне больше, чем мне хотелось бы. — Максим Валерьевич, твой спаситель на ближайшее время. — Он подмигивает, и я чувствую, как щёки начинают гореть. — Проходи, не будем заставлять твои нервы страдать дольше, чем нужно.
Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Его непринуждённость обезоруживает, и я не знаю, как реагировать. Моя нога перестаёт дёргаться, но пальцы всё ещё сжимают край свитера, как будто это может удержать меня на месте. Я киваю, вставая, и чувствую, как рана на бедре отзывается лёгкой болью. Максим отступает в сторону, жестом приглашая меня войти, и его глаза скользят по мне — не оценивающе, а скорее с любопытством, как будто он пытается понять, кто я такая.
— Не бойся, — добавляет он, пока я прохожу мимо него в кабинет. — Я не кусаюсь. Ну, разве что в крайнем случае. — Он ухмыляется, и я невольно фыркаю, хотя внутри всё ещё бурлит.
Вхожу в кабинет, и дверь за мной тихо закрывается. Сердце колотится так, будто я бегу марафон, но я заставляю себя сделать глубокий вдох. Максим указывает на стул напротив небольшого стола, заваленного бумагами и парой кофейных кружек. Сажусь, стараясь не выглядеть такой потерянной, какой себя чувствую, и жду, что он скажет дальше. Его взгляд, тёплый, но внимательный, не отпускает меня, и я понимаю, что этот разговор будет не таким простым, как его улыбка.
Я сижу на жёстком стуле в кабинете, сжимая край свитера, пока Максим Лебедев обходит стол и садится напротив. Как только он опускается в кресло, его лицо меняется. Лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая светилась в коридоре, исчезает, сменяясь холодной, сосредоточенной маской профессионала. Его голубые глаза, всё ещё яркие, теперь смотрят на меня с острой внимательностью, как будто он сканирует каждую мою реакцию. Он кладёт планшет на стол, пальцы быстро пробегают по экрану, и его поза становится деловой, собранной. Никакой расслабленности, только чёткость и контроль — как у врача, который знает, что делает, и не тратит время на лишние эмоции. Это заставляет меня чувствовать себя одновременно спокойнее и напряжённее. Я перестаю теребить свитер, кладу руки на колени, но пальцы всё равно слегка дрожат.
— Рассказывайте, Елена, — говорит он, и его голос ровный, бесстрастный, с той профессиональной твёрдостью, которая не допускает возражений. — Что вас беспокоит? Опишите проблему максимально подробно. Когда началось, какие обстоятельства, что вы чувствуете или не чувствуете.
Я сглатываю, горло кажется сухим, как бумага. Его взгляд, холодный и прямой, будто придавливает меня к стулу. Я ожидала чего-то более мягкого, может, сочувствия, но Максим — это машина, настроенная на решение задач. Мои пальцы сжимаются в кулаки, я заставляю себя посмотреть на него. Это просто разговор. Просто врач. Я могу это сделать.
— Я… не чувствую ничего, — начинаю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы, но я продолжаю. — В интимной жизни. Вообще ничего. Не во время…, не до, не после. Как будто моё тело просто… не реагирует.
Максим кивает, его лицо остаётся неподвижным, только пальцы быстро делают пометку на планшете. Он не отводит взгляд, и это заставляет меня чувствовать себя голой, хотя я сижу в свитере и джинсах.
— Хорошо, — говорит он, его голос всё такой же ровный. — Когда это началось? Были ли какие-то изменения в вашем состоянии со временем? Например, были ли моменты, когда вы чувствовали иначе, или это всегда было так?
Я качаю головой, стараясь собрать мысли. Его вопросы такие точные, такие… клинические, что мне почти легче отвечать, как будто я просто пациент, а не женщина, которая боится признаться в своей «неполноценности».
— Всегда, — говорю я, и мой голос становится чуть твёрже. — Я думала, может, это нормально, но… с первой любви, с первого раза, ничего не было. Я ходила к врачу как то. Они проверили всё — анализы, осмотр. Сказали, что всё в порядке, никаких отклонений. Но я всё равно ничего не чувствую.
Максим делает ещё одну пометку, его глаза на секунду опускаются к планшету, но потом снова возвращаются ко мне. Его взгляд не осуждающий, не любопытный — просто внимательный, как будто он собирает пазл.
— Понял. В каком возрасте вы лишились девственности? — спрашивает он, и его тон остаётся таким же нейтральным, как будто он спрашивает о температуре или пульсе.
— В девятнадцать, — отвечаю я, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Это было… с парнем, с которым я встречалась. Первая любовь, всё как у всех. Ничего необычного, никакого давления. Он был… нормальный. Не принуждал, не заставлял. Просто… ничего не сработало.
Максим кивает, его пальцы снова бегают по экрану планшета. Он не улыбается, не пытается смягчить момент — он полностью в роли врача, и это странным образом успокаивает. Я ожидала неловкости, но его холодный профессионализм даёт мне ощущение, что я просто случай, который можно разобрать и решить.
— Были ли какие-то травмы, физические или психологические, в тот период? — продолжает он, его голос всё такой же ровный. — Может, стресс, сложные отношения, что-то, что могло повлиять на ваше восприятие?
Я качаю головой, чувствуя, как внутри что-то сжимается.
— Ничего такого, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Всё было нормально. Как у всех. Школа, потом институт, друзья, парень. Никаких драм. Просто… я такая, наверное.
Максим смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он сейчас скажет что-то личное, но его лицо остаётся непроницаемым. Он делает ещё одну пометку, потом откладывает планшет, скрестив руки на столе.
— Хорошо, Елена, — говорит он, и его голос всё ещё холодный, но в нём появляется лёгкая твёрдость, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Отсутствие ощущений во время сексуальной активности может быть связано с разными факторами — физиологическими, гормональными, неврологическими или психологическими. Мы начнём с базового обследования: анализы крови на гормоны, УЗИ, возможно, МРТ, чтобы исключить физические причины. Также я рекомендую консультацию с психологом, так как эмоциональное состояние может играть большую роль. Готовы ли вы пройти эти обследования?
Я киваю, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. Его подход — чёткий, деловой, без лишних эмоций — делает всё проще. Это не допрос, не осуждение, а просто план действий. Я не знаю, найдёт ли он ответы, но его уверенность даёт мне ощущение, что я не зря здесь.
— Готова.
Максим кивает, и уголок его губ едва заметно приподнимается, возвращая тень той лёгкой улыбки, что была в коридоре, но его глаза остаются серьёзными.
— Отлично. Тогда давай приступим. — Он встаёт, указывая на ширму в углу кабинета. — Пройдём для осмотра, и я составлю список анализов. Не волнуйтесь, Елена, мы разберёмся.
Я встаю, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в ногах, но его холодная профессиональность, лишённая намёков на жалость или неловкость, даёт мне странное чувство уверенности. Я делаю шаг к ширме, и в голове мелькает мысль об Артёме — его серых глазах, его словах в баре. Он хотел, чтобы я была здесь. И, может быть, это действительно первый шаг к тому, чтобы понять себя.