Глава 10

22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я сижу в своей палатке, скрестив ноги на тонком спальном мешке, который пахнет пылью и потом. Сквозь тонкую ткань стен доносится далёкий гул вертолётов и редкие выкрики спасателей. Лагерь затихает — большинство выживших уже эвакуировали, и теперь здесь только те, кто всё ещё роется в обломках, да волонтёры, которые не могут остановиться. Моя рука, забинтованная Артёмом вчера, ноет, особенно когда я пытаюсь держать ручку. Блокнот лежит на коленях, но я не пишу. Вместо этого я смотрю на пустую страницу и злюсь. Злюсь так, что хочется кричать, но я стискиваю зубы, чтобы не разбудить тех, кто спит в соседних палатках.

Артём Волков. Чёрт возьми, что за человек? Занозчивый, высокомерный, отвратительный тип. Думает, что может рычать на всех, будто он тут царь и бог, только потому, что умеет держать скальпель. Его грубость вчера — этот взгляд, эти слова, "вали отсюда, пока я добрый" — до сих пор жгут меня, как раскалённый уголь. И этот момент, когда он схватил меня за волосы, этот его взгляд, от которого всё внутри перевернулось… Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, даже через бинт. Какого чёрта? Он не имеет права так себя вести. Не имеет права смотреть на меня так, будто я — что-то, что он хочет, но не позволяет себе. И я ненавижу себя за то, что до сих пор думаю об этом. За то, что его запах — смесь антисептика и чего-то тёплого, мужского — всё ещё в моей голове.

— Самодовольный придурок, — бормочу, царапая ручкой по бумаге, выводя бессмысленные линии. — Думает, что весь мир крутится вокруг него. Спаситель, герой, да? А на деле просто грубиян с комплексом бога.

Я фыркаю, откидываясь назад, и тут же морщусь — рука отзывается резкой болью. Проклятье. Я смотрю на бинт, аккуратно наложенный его руками. Даже это бесит. Он сделал это так уверенно, так профессионально, будто я — просто ещё одна задача в его списке. А потом этот его вопрос: "Зачем ты здесь?" Как будто я не имею права быть тут, помогать, делать свою работу. Да кто он такой, чтобы судить меня? Я сжимаю ручку сильнее, почти ломая её, и в груди кипит смесь злости и чего-то ещё, чему я не хочу давать имя.

Я бросаю блокнот на спальник и встаю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хватит. Я не могу сидеть здесь и пережёвывать его слова, его взгляд, его проклятые руки. У меня есть работа. История, которую я должна рассказать. Люди, которые ждут, чтобы их услышали. Я хватаю свою сумку, проверяю, что камера и диктофон на месте, и выхожу из палатки. Утро в лагере серое, воздух тяжёлый от пыли и сырости. Несколько волонтёров сидят у костра, их лица усталые, но в глазах ещё горит искра. Я направляюсь к ним, решая, что начну с их историй. Артём Волков подождёт. Пусть катится к чёрту.

Я сижу на перевёрнутом ящике, напротив пожилого мужчины в оранжевом жилете. Его зовут Мехмет, он местный, бывший учитель, который теперь разносит воду и еду выжившим. Его руки дрожат, когда он говорит, но голос твёрдый, полный боли и гордости. Я записываю каждое его слово, кивая, пока он рассказывает, как потерял дом, но не потерял веру. Рядом с ним — молодая девушка, Айлин, волонтёрка, которая приехала из Анкары. Её глаза покраснели от слёз, но она улыбается, когда говорит о том, как спасла ребёнка из-под обломков. Их истории — это то, ради чего я здесь. Не ради какого-то самодовольного хирурга, который думает, что может прогнать меня одним взглядом.

Я заканчиваю интервью, благодарю их и встаю, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но злость всё ещё бурлит внутри, и я знаю, что не успокоюсь, пока не добью его. Артём Волков. Он думает, что может отмахнуться от меня, как от назойливой мухи? Ошибается. Я репортер, чёрт возьми. Я умею добывать истории, даже из самых упрямых людей. И я заставлю его говорить. Хочу я того или нет, его история — часть этой катастрофы, часть того, что я должна показать миру. А ещё, если быть честной с собой, я хочу доказать ему, что я не просто "хрупкая девушка", как он сказал. Я сильнее, чем он думает.

Я сжимаю ремень сумки и иду к больнице. Лагерь почти опустел — вертолёты увезли последних раненых, и теперь здесь только те, кто заканчивает работу. Пыль оседает на моих кедах, воздух пахнет гарью и антисептиком. Я стискиваю зубы, собирая всю свою решимость. Он не прогонит меня снова. Не сегодня.

Внутри больницы тишина почти оглушает. Коридоры, ещё вчера забитые людьми, теперь пусты, только редкие шаги медсестёр нарушают тишину. Я подхожу к одной из них — молодой женщине с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Её платок чуть сбился, открывая прядь чёрных волос.

— Артём Волков — спрашиваю я, стараясь звучать уверенно. — Где могу его найти?

Она смотрит на меня, хмурится, качает головой. Я понимаю, что она не говорит по-русски. Проклятье. Я перехожу на английский, повторяя вопрос, но её взгляд остаётся пустым. Она пожимает плечами, бормоча что-то на турецком, и я чувствую, как раздражение снова подступает к горлу. Неужели так сложно найти одного человека?

— Доктор Волков? — раздаётся тонкий голос за моей спиной, и я оборачиваюсь. Передо мной стоит девочка, лет двенадцати, худенькая, с большими тёмными глазами и длинной косой, которая спускается до пояса. На ней потрёпанный свитер, слишком большой для неё, и джинсы, покрытые пылью. Её лицо бледное, но глаза яркие, живые, будто она не замечает хаоса вокруг. Она говорит по-русски с лёгким акцентом, и я невольно удивляюсь.

— Да, — киваю я, стараясь скрыть растерянность. — Ты знаешь, где он?

Она улыбается, чуть застенчиво, и указывает в конец коридора.

— Он там, в кабинете. Последняя дверь. Но… он, наверное, спит. Он почти не спал, — добавляет она тихо, и в её голосе мелькает что-то вроде восхищения.

Я киваю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Даже эта девочка говорит о нём с уважением. Конечно, он же герой. Спаситель. Фыркаю про себя, но благодарю её и иду в указанном направлении. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре, и я чувствую, как решимость начинает дрожать, как тонкая нить. Что я вообще собираюсь ему сказать? "Расскажи мне свою историю, или я не отстану"? Или просто кинуть в него этот проклятый блокнот и уйти?

Я толкаю дверь в конце коридора, и она открывается с тихим скрипом. Внутри полумрак, только слабый свет от разбитого окна падает на три стула, составленные вместе в подобие кровати. На них лежит он — Артём Волков. Его глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое. Он спит. Его тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, и я невольно замираю, глядя на него. Чёрт возьми, он красив. Даже сейчас, в этом хаосе, в грязном халате, с пятнами крови на рукавах. Его лицо, резкое, холодное, сейчас смягчено сном. Высокие скулы, тёмные брови, лёгкая щетина, которая делает его ещё более… настоящим. Я ненавижу себя за то, что замечаю это. За то, что моё сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на него.

Я тихо опускаюсь на пол, прислонившись к стене, и достаю блокнот. Не буду его будить. Не сейчас. Он выглядит таким уставшим, таким… человеческим. Я усмехаюсь про себя. Молчит, наконец-то. Без его язвительного тона, без этого взгляда, который режет, как нож. Я открываю блокнот и начинаю писать вопросы, которые хочу ему задать. "Почему ты здесь?" — пишу я, повторяя его собственные слова. "Что тобой движет? Ты правда такой холодный, каким хочешь казаться? Или это просто маска?" Ручка скользит по бумаге, но я то и дело поднимаю глаза, глядя на него. Его грудь медленно поднимается и опускается, и я ловлю себя на том, что слежу за этим, как заворожённая. Господи, Елена, соберись.

Я не знаю, сколько проходит времени — минут десять, может, полчаса. Мои пальцы ноют от бинта, но я продолжаю писать, пока не чувствую на себе взгляд. Тяжёлый, почти осязаемый. Я замираю, медленно поднимая глаза. Он смотрит на меня. Его серые глаза, даже в полумраке, острые, как лезвия, но в них нет той злости, что была вчера. Вместо этого — что-то мягкое, почти ласковое, от чего моё сердце снова сбивается с ритма.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он тихо, его голос хриплый от сна, но спокойный, без привычной резкости. Он не двигается, только слегка поворачивает голову, чтобы лучше видеть меня.

Я открываю рот, но слова застревают. Его взгляд, его голос — всё это сбивает меня с толку. Я сжимаю блокнот, будто он может спасти меня от этого момента.

— Я… — начинаю, но мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Хотела поговорить. О тебе. Для репортажа.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом медленно садится, стулья скрипят под его весом. Его глаза не отрываются от моих, и я чувствую, как жар заливает щёки. Почему он так смотрит? Почему я не могу просто встать и уйти?

— Репортаж, — повторяет он, и в его голосе мелькает лёгкая усмешка, но она не злая. — Ты не сдаёшься, да?

Я сглатываю, пытаясь собрать остатки решимости.

— Нет, — отвечаю , и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Не сдаюсь.

Он кивает, будто ожидал этого, и в его глазах мелькает что-то — уважение? Интерес? Я не знаю. Но он не прогоняет меня. И это, чёрт возьми, уже победа.

— Встань, бетон холодный, — говорит он, его голос всё ещё хриплый, но с лёгкой заботой, которая сбивает меня с толку. — Провизии и так мало, чтобы ещё и тебя лечить.

Я фыркаю, закатывая глаза, но встаю, оглядываясь в поисках, куда бы сесть. Пустой кабинет — только эти три стула, на которых он спал, и старый стол, заваленный бумагами. Мой взгляд возвращается к нему, и он хлопает по стулу рядом с собой, будто это само собой разумеющееся. Я замираю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Сесть рядом с ним? Так близко? Мои щёки начинают гореть, но я стискиваю зубы, прогоняя неловкость, и иду к нему. Сажусь, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствую его тепло, его присутствие, как что-то тяжёлое, осязаемое. Мой блокнот лежит на коленях, пальцы сжимают ручку чуть сильнее, чем нужно.

Он откидывается назад, скрестив руки, и смотрит на меня, его серые глаза чуть прищурены, как будто он оценивает меня. Тишина между нами тянется, и я уже готова сказать что-нибудь резкое, чтобы разрядить напряжение, но он опережает меня.

— Я отвечу на твои вопросы, — говорит он спокойно, но в его голосе есть твёрдость, как будто он уже решил всё за нас двоих. — Но без видео и фотографий. И без упоминания моего имени. Если согласна — задавай свои вопросы.

Я открываю рот, чтобы возразить. Без имени? Без фото? Какой тогда смысл? Моя работа — показывать людей, их лица, их истории. Но его взгляд, этот холодный, но твёрдый взгляд, заставляет меня замолчать. Я вижу, что он не шутит. Это его условие, и он не отступит. Я сглатываю, чувствуя, как злость борется с любопытством. Мне нужна его история. Даже без имени, даже без фото — его слова могут стать той самой искрой, которая сделает мой репортаж живым. Я киваю, неохотно, но решительно.

— Ладно, — говорю, стараясь звучать уверенно. — Согласна.

Открываю блокнот, пальцы слегка дрожат, когда я листаю страницы, ищу те вопросы, что нацарапала полчаса назад. Достаю диктофон из сумки, проверяю, что он работает, и нажимаю кнопку записи. Красный огонёк мигает, и я чувствую, как моё сердце бьётся быстрее. Это мой шанс. Я смотрю на него, его лицо всё ещё спокойное, но в глазах мелькает что-то — ожидание? Я глубоко вдыхаю и задаю первый вопрос.

— Почему ты здесь, Артём? — мой голос звучит тише, чем я хотела, но я продолжаю. — Что заставляет тебя работать в таком месте, где всё рушится?

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент пол под нами вздрагивает. Лёгкая дрожь, почти незаметная, но она отдаётся в моих костях, как далёкий гул. Я замираю, не понимая, что это. Мои глаза встречаются с его, и я вижу, как его лицо меняется — спокойствие исчезает, заменяется резкой, почти звериной настороженностью. Пол дрожит снова, сильнее, и теперь я слышу низкий рокот, как будто земля под нами оживает.

— На улицу живо — кричит Артём, вскакивая со стула. Его голос режет воздух, как нож, и он бросается к окну, распахивая его с такой силой, что стекло звенит. — Бегом.

Я сижу, парализованная, мой блокнот падает на пол, диктофон всё ещё мигает красным. Землетрясение? Нет, это не может быть. Не снова. Мой разум отказывается верить, но тело уже реагирует — сердце колотится, кровь стучит в висках, и я вскакиваю к окну, к его голосу, который кажется единственным якорем в этом хаосе. И только я собираюсь выпрогнуть как Артем выбегает из кабинета, его шаги тяжёлые, быстрые, как будто он знает, что делать, даже когда мир рушится.

— Куда ты?! — кричу, но мой голос теряется в нарастающем гуле. Я ругаю себя — дура, какого чёрта ты стоишь? — и бегу за ним, спотыкаясь о разбросанные бумаги, которые падают со стола. Коридор уже оживает: медсёстры, волонтёры, несколько оставшихся пациентов — все бегут, кричат, толкаются. Артём впереди, его голос гремит, перекрывая шум.

— На выход! Hızlı! Get out now! — он кричит на трёх языках, его фигура мелькает в полумраке коридора, и я пытаюсь не потерять его из виду. Пол под ногами трясётся, стены скрипят, где-то вдалеке раздаётся треск, как будто ломаются кости земли. Мой страх — липкий, холодный, как пот на спине — захлёстывает меня, но я бегу, потому что он бежит, потому что я не могу остановиться.

Мы почти у выхода, когда здание издаёт низкий, ужасающий стон. Потолок над нами трескается, штукатурка сыпется, как снег, и я слышу, как кто-то кричит — высокий, пронзительный звук, полный ужаса. Я спотыкаюсь, моя нога цепляется за трещину в полу, которая раскрывается, как пасть. Пол уходит из-под ног, и я падаю, мои ладони скользят по бетону, бинт на руке намокает от крови, но я не чувствую боли — только панику, которая сжимает горло. Вокруг хаос: люди кричат, что-то рушится, пыль забивает лёгкие, и я кашляю, задыхаясь, пытаясь встать.

Я поднимаю глаза, и в этом месиве пыли и падающих обломков вижу его. Артём стоит в нескольких метрах, его серые глаза находят мои, и в них — не страх, не паника, а что-то другое. Решимость? Отчаяние? Я не знаю. Он делает шаг ко мне, его губы шевелятся, но я не слышу слов — только рёв земли и треск потолка, который рушится над нами. Последнее, что я вижу, — его взгляд, прикованный ко мне, полный чего-то, что я не успеваю понять. А потом потолок обрушивается, и мир становится чёрным.