Глава 13

22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я умерла. Это первое, что приходит в голову, когда сознание вспыхивает, как слабая искра в темноте. Ничего нет — ни звуков, ни света, только пустота, тяжёлая, как бетон, придавивший грудь. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух вязкий, пыльный, он царапает горло, как наждачка. Мои веки дрожат, но открыть их — как поднять каменную плиту. Я умерла. Иначе почему всё так тихо, так темно, так… неправильно?

Голова пульсирует, боль раскалывает виски, будто кто-то вбивает гвозди прямо в череп. Я стону, и звук моего собственного голоса — хриплый, чужой — возвращает меня к реальности. Или это не реальность? Может, это ад? Или что-то между? Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, оно тяжёлое, как будто налито свинцом. Нога… Господи, нога. Она горит, боль острая, рвущая, будто кость раскололась и режет мышцы изнутри. Я пытаюсь дотянуться до неё, но рука цепляется за что-то холодное, шершавое. Бетон? Камень? Я не понимаю.

Глаза наконец открываются, но темнота почти не отступает. Тусклые лучи света, тонкие, как нитки, пробиваются где-то сверху, разрезая мрак. Пыль витает в воздухе, оседает на губах, забивает ноздри. Я кашляю, и каждый спазм отдаётся болью в рёбрах, в голове, в ноге. Где я? Что это за место? Я моргаю, пытаясь разобрать хоть что-то в этом полумраке. Очертания — неровные, угловатые. Обломки. Куски бетона, торчащие прутья арматуры, что-то, похожее на разбитую мебель. Потолок… или то, что от него осталось, висит низко, угрожающе, как будто готов рухнуть в любой момент. Я всё ещё в больнице. Или под ней.

Паника накатывает, как волна. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно сейчас разорвёт грудь. Я не умерла. Но, может, было бы лучше, если бы умерла? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но пыль забивает лёгкие, и я снова кашляю, хватаясь за горло. Боль в ноге становится невыносимой, и я наконец смотрю вниз. Джинсыintre: Джинсы порваны, ткань пропитана пылью и кровью. Моя нога… она выглядит неправильно. Опухшая, кожа натянута, багровая, как будто готова лопнуть. Я касаюсь её пальцами, и боль пронзает, как удар током. Перелом. Точно перелом. Я стону, прижимая руку к бедру, но это не помогает — боль пульсирует, заглушая всё остальное.

— Помогите, — шепчу я, но голос слабый, теряется в тишине. Никто не слышит. Никто не придёт. Я одна. Или… не одна? Я замираю, прислушиваясь. Где-то вдалеке — звуки. Крики? Нет, не крики. Гул, низкий, механический. Экскаваторы? Спасатели? Надежда вспыхивает, но тут же гаснет. Сколько времени я здесь? Минуты? Часы? Я не знаю. Голова кружится, мысли путаются, как будто я тону в этой темноте. Я пытаюсь пошевелиться, но каждый дюйм движения отзывается болью. Что-то тёплое течёт по руке — кровь? Я не вижу, но чувствую липкость на пальцах. Бинт, который наложил Артём, наверное, разошёлся. Или это новая рана? Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Артём, — шепчу, и имя звучит как мольба. Где он? Он бежал впереди, кричал, чтобы все выходили. Он успел выбраться? Или он тоже здесь, под этими обломками, где-то в темноте? Я пытаюсь позвать громче, но горло сжимает спазм, и выходит только хрип. Пыль оседает на языке, горькая, как смерть. Я закрываю глаза, потому что смотреть на эти тени, на эти куски бетона, слишком страшно. Что, если это всё? Что, если я останусь здесь навсегда?

Я умерла. Эта мысль возвращается, липкая, как кровь на моей руке. Но если я умерла, почему так больно? Почему я всё ещё чувствую, как нога пульсирует, как голова раскалывается, как сердце бьётся, будто хочет вырваться? Я пытаюсь вспомнить, что было до того, как всё стало чёрным. Больница. Коридор. Артём. Его голос, резкий, как нож: «На улицу, живо!» Пол, дрожащий под ногами. Треск потолка. Его глаза, серые, полные чего-то, что я не успела понять. А потом — тьма.

Я стону, и звук моего голоса эхом отскакивает от стен, от обломков. Я жива. Но это не приносит облегчения. Жива — значит, я заперта здесь, в этой могиле из бетона и пыли. Я пытаюсь двигаться, но нога не даёт — боль вспыхивает, как молния, и я кричу, не сдерживаясь. Никто не слышит. Или слышит? Где-то вдалеке — шорох. Шаги? Нет, это просто моё воображение. Или нет? Я моргаю, вглядываясь в тонкие лучи света. Что-то шевелится в темноте? Тень? Человек? Я не знаю. Мои глаза щиплет от пыли, от слёз, которые я не замечаю, пока они не катятся по щекам.

— Не кричи, — голос, слабый, хриплый, едва пробивается сквозь гул в ушах, но я узнаю его мгновенно. Артём. Он где-то рядом, но темнота глушит всё. Мое сердце замирает, потом бьётся быстрее, будто цепляясь за этот звук, как за спасательный круг.

— Артём? — шепчу я, и голос дрожит, ломается от пыли и страха. — Где ты?

— Здесь, — отвечает он, так же тихо, как будто боится, что громкий звук обрушит на нас остатки потолка. — Ты ранена?

Я сглатываю, пытаясь собраться. Боль в ноге пульсирует, как живое существо, но его голос — он держит меня, не даёт соскользнуть обратно в панику. Я касаюсь бедра, пальцы скользят по липкой ткани, и я морщусь, чувствуя, как кожа горит под пальцами.

— Нога, — выдавливаю я. — Кажется, сломала.

Он молчит, и в этой тишине я слышу его тяжёлое дыхание, прерывистое, как будто каждый вдох даётся ему с трудом. Мой желудок сжимается от нового страха — не за себя, за него.

— Добраться до меня можешь? — спрашивает он, и в его голосе нет привычной властности, только усталость и что-то ещё, что я не могу разобрать. Надежда? Боль?

Я оглядываюсь, хотя в темноте почти ничего не видно. Лучи света сверху дрожат, пыль плавает в воздухе, как туман. Я пытаюсь пошевелиться, опираюсь на руки, но нога взрывается болью, и я шиплю, закусывая губу. Могу ли я? Я не знаю. Всё тело ноет, голова кружится, а бетон вокруг кажется живым, готовым сомкнуться и раздавить меня. Но его голос — он как маяк, и я не могу просто сидеть и ждать.

— Не знаю, — шепчу я, и мой голос звучит жалко, почти по-детски. — А ты?

Он кашляет, звук резкий, сдавленный, а потом стонет — низко, глухо. Мое сердце сжимается сильнее.

— Я точно нет, — говорит он, и я слышу, как он силится держать голос ровным. — Поранился… немного.

— Немного? — переспрашиваю я, и в моём голосе больше паники, чем я хочу показать. — Артём, что с тобой?

Он снова кашляет, и я слышу, как он дышит — медленно, тяжело, будто каждый вдох — это борьба.

— Ничего страшного, — отвечает он, но я слышу ложь в его словах.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он ранен. Хуже, чем я. Но он всё ещё говорит со мной, всё ещё пытается держать себя в руках.

— Я попробую, — говорю, и мой голос дрожит, но я заставляю себя звучать решительно. — Говори со мной, Артём. Я найду тебя.

— Хорошо, — отвечает он, и в его голосе мелькает что-то тёплое, несмотря на боль. — Просто… не торопись. Осторожно. Здесь всё может рухнуть.

Я киваю, хотя он меня не видит, и опираюсь на руки, стараясь не думать о боли в ноге. Я ползу, медленно, цепляясь пальцами за шершавый бетон, обходя куски арматуры, которые торчат, как ловушки. Каждый дюйм — это борьба, каждый рывок отзывается болью, но я заставляю себя двигаться. Его голос — мой единственный ориентир в этой тьме.

— Говори, — шепчу я, когда тишина становится слишком тяжёлой. — Артём, говори, пожалуйста.

— Я здесь, — отвечает он, и его голос ближе, но всё ещё слабый. — Ты спрашивала, почему я здесь. Потому что я лучший, и если кто и мог справиться со всем этим дерьмом, то это только я.

Я фыркаю, несмотря на боль, и это почти похоже на смех.

— А ты самоуверенный, да?

Он хмыкает, и я слышу, как он пытается сдержать стон.

— Что есть, то есть.

Я ползу дальше, ориентируясь на его голос. Пыль забивает горло, кровь течёт по руке, но я не останавливаюсь. Лучи света становятся чуть ярче, и я вижу тень — нечёткую, но реальную. Это он? Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но пыль и темнота мешают.

— Артём, — зову я, и мой голос ломается.

— Да, — отвечает он, и теперь я слышу его яснее. — Я вижу тебя.

Моё сердце сжимается от того, как он произносит моё имя — мягко, почти нежно, несмотря на боль. Я стискиваю зубы и ползу дальше, игнорируя, как нога кричит от каждого движения. Бетон царапает ладони, пыль щиплет глаза, но я вижу его — тень становится чётче, и я наконец различаю его фигуру. Он сидит, облокотившись о стену из обломков, и то, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.

Артём выглядит как призрак. Из его правой ноги торчит ржавый прут арматуры, пробивший бедро насквозь, кровь пропитала ткань его брюк, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Его лицо бледное, покрытое пылью, кровь течёт из раны на лбу, стекая по виску и щеке, заливая его серые глаза, которые теперь кажутся ещё более тусклыми. Его левая рука прижата к боку, пальцы сжимают ткань рубашки, где проступает тёмное пятно — ещё одна кровоточащая рана. Он дышит тяжело, каждый вдох — как борьба, но его глаза, несмотря на всё, находят мои, и в них нет паники, только усталое упрямство.

Я ахаю, горло сжимается, и я подползаю ближе, игнорируя боль в своей ноге. Мои руки дрожат, когда я касаюсь его плеча, пытаясь убедиться, что он реальный, что он всё ещё здесь.

— Немного? — вырывается у меня, голос дрожит от ужаса и гнева. — Ничего страшного?

Он смотрит на меня, и уголок его губ едва заметно приподнимается, как будто он пытается улыбнуться, несмотря на всё.

— Покажи ногу, — говорит он, игнорируя мои слова, его голос хриплый, но всё ещё властный, как будто он всё ещё хирург, а не человек, истекающий кровью.

Я фыркаю, почти истерически, и сажусь рядом, опираясь на ту же стену, что и он. Моя нога пульсирует, опухшая, багровая, но я не могу отвести взгляд от него — от арматуры, от крови, от его бледного лица.

— Ногу покажи, — повторяет он, и в его голосе появляется раздражение, как будто я пациент, который спорит с врачом.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его раны — они хуже, намного хуже, чем мои. Но он сидит, смотрит на меня, и его глаза требуют, чтобы я подчинилась. Я сглатываю, отворачиваю взгляд и вытягиваю ногу, морщась от боли. Джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая, и я знаю, что это плохо, но рядом с ним мои травмы кажутся пустяком.

Он наклоняется чуть ближе, насколько может, и осматривает мою ногу, его взгляд становится холодным, профессиональным, несмотря на кровь, текущую по его лицу. Он морщится, и я вижу, как его рука, сжимающая бок, дрожит.

— Это плохо, — говорит он, и его голос твёрдый, несмотря на слабость. — Если срочно не снизить давление, ты потеряешь ногу. А учитывая, что мы тут… — он делает паузу, кашляет, и я вижу, как его лицо искажается от боли, — ты умрёшь раньше, чем тебе её отрежут.

Я замираю, его слова бьют, как молот. Умру? Я смотрю на него, на его раны, на арматуру, торчащую из его ноги, и чувствую, как паника снова накатывает. Он говорит о моей смерти, но сам выглядит так, будто в шаге от неё.

— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — А ты? Что с тобой?

Он откидывается обратно на стену, закрывает глаза на секунду, как будто собирает силы.

— Не о том думаешь, — отвечает он, и его голос тише, но всё ещё твёрдый. — Сосредоточься. Нам нужно продержаться, пока нас не найдут.

Я хочу кричать, хочу сказать ему, что он врёт, что он не в порядке, что я не могу потерять его, но его взгляд заставляет меня замолчать. Он смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не боль, а что-то, что я не могу разобрать. Решимость? Надежда? Я не знаю. Но я киваю, потому что другого выбора нет. Мы здесь, под обломками, и всё, что у нас есть, — это мы, друг у друга.