Глава 14

Настоящее время. 29 октября

Я снова сижу на том же жёстком стуле в кабинете Максима, вцепившись пальцами в край свитера, будто это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части. Воздух в комнате тяжёлый, несмотря на открытое окно, через которое врывается влажный петербургский холод. Пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, как будто кто-то разлил сироп. Мужчина сидит напротив, его голубые глаза, обычно искрящие лёгкой насмешкой, сейчас серьёзны, почти неподвижны. Его пальцы лежат на планшете, но он не смотрит на экран — смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и внимательный, заставляет моё сердце колотиться быстрее, чем я хочу.

— Елена, — начинает он, и его голос, обычно лёгкий, с оттенком шутки, теперь твёрдый, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Мы закончили обследования. Я знаю, почему ты ничего не чувствуешь.

Я замираю. Его слова повисают в воздухе, тяжёлые, как бетон, под которым я когда-то лежала. Знает? Мои пальцы сильнее сжимают свитер, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони даже через ткань. Я ждала этого момента с того дня, как вошла сюда две недели назад, но теперь, когда он наступил, я не уверена, хочу ли слышать дальше. Что, если это что-то, что я не смогу исправить? Что, если это я сама — сломанная, неправильная, как я всегда боялась?

— Что… — мой голос срывается, и я кашляю, пытаясь скрыть дрожь. — Что это значит?

Максим откидывается на спинку кресла, его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает что-то — не жалость, а скорее понимание, как будто он знает, как сильно я боюсь. Он кладёт планшет на стол, скрещивает руки и начинает говорить, его голос ровный, профессиональный, но с лёгкой теплотой, которая не даёт мне утнуть в панике.

— У тебя повреждение нервных окончаний, — говорит он, и каждое слово звучит как приговор, но он продолжает, не давая мне времени провалиться в свои страхи. — Скорее всего, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое не заметили раньше. Это влияет на чувствительность в области таза, блокирует сигналы от нервов к мозгу. Поэтому ты ничего не чувствуешь — физически. Но это не психологическое, Елена, и не что-то, что делает тебя "неправильной". Это физиология, и мы можем это исправить.

Я моргаю, пытаясь осознать его слова. Повреждение нервов. Исправить. Мой разум цепляется за эти слова, но они скользят, как вода сквозь пальцы. Я открываю рот, чтобы спросить что-то, но вместо этого шепчу:

— Травма? Какая травма?

Максим смотрит на меня, и его бровь слегка приподнимается, как будто он ожидал этого вопроса.

— Не обязательно что-то очевидное, — отвечает он, его голос всё ещё спокойный, но теперь чуть мягче. — Это могла быть микротравма, которая со временем усугубилась. Иногда это случается из-за воспалений, инфекций, даже неправильного лечения в прошлом. Ты упоминала, что была у врачей, но они ничего не нашли. Скорее всего, они просто не копали достаточно глубоко. У нас есть результаты нейрофизиологических тестов и МРТ — всё подтверждает диагноз.

Я киваю, хотя в голове пусто. МРТ, тесты, нервы — всё это звучит как что-то из медицинского сериала, а не из моей жизни. Я вспоминаю, как ходила к гинекологу в своём городке, как сидела в холодном кабинете, пока женщина в белом халате равнодушно листала мои анализы и говорила: «Всё в порядке, просто расслабьтесь». Расслабьтесь. Как будто это было так просто. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как злость — на тех врачей, на себя, на Виктора, который отмахнулся от моих слов — смешивается с облегчением. Это не я. Не моя вина. Это то, что можно починить.

— Исправить… как? — спрашиваю, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. Я поднимаю глаза на Максима, и он отвечает сразу, без паузы, как будто ждал этого вопроса.

— Операция, — говорит он, и его тон становится ещё твёрже, но не пугающим, а уверенным. — Довольно тонкая, но выполнимая. Мы удалим рубцовую ткань, которая сдавливает нервы, и восстановим их проводимость. Это не гарантирует мгновенного результата — восстановление может занять время, и потребуется реабилитация. Но шансы высоки. Очень высоки.

Операция. Слово бьёт, как молот, и я невольно касаюсь своего бедра, где всё ещё ноет рана от аварии. Ещё одна операция. Ещё один шов. А теперь — это. Я смотрю на свои руки, на пальцы, которые всё ещё дрожат, и пытаюсь представить, каково это — чувствовать. Не просто боль, страх или гнев, а что-то ещё. То, чего у меня никогда не было. То, что, может быть, сделает меня целой.

— А если… не сработает? — выдавливаю, и мой голос дрожит, выдавая страх, который я так старалась спрятать.

Максим смотрит на меня, и на секунду его лицо смягчается, уголок губ едва заметно приподнимается, возвращая тень той мальчишеской улыбки, которую я видела в наш первый день.

— Елена, — говорит он, и его голос теперь тёплый, почти успокаивающий. — Я не обещаю чудес. Но я хороший врач, и я видел достаточно, чтобы знать: шансы у тебя есть. И они хорошие. Мы сделаем всё, что нужно, чтобы ты получила свой результат. А дальше — дело времени и твоей работы над собой. Психолог тоже поможет, потому что, знаешь, тело и разум — они работают вместе.

Я киваю, чувствуя, как ком в горле становится чуть меньше. Его уверенность заразительна, и, хотя страх всё ещё грызёт меня изнутри, я цепляюсь за его слова, как за спасательный круг. Есть шансы. Это не конец. Это не приговор. Я сглатываю, пытаясь собрать мысли.

— Когда?

— На следующей неделе, — отвечает Максим, беря планшет и делая пометку. — Я запланирую операцию на вторник, утром. Мы проведём ещё пару тестов перед этим, чтобы всё перепроверить. И, Елена… — он делает паузу, глядя мне прямо в глаза, — ты не одна в этом. Мы разберёмся.

Я киваю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не здесь, не перед ним. Его слова — «ты не одна» — эхом отдаются в голове, и я невольно вспоминаю Артёма, его хриплый голос в баре: «Ты не должна проходить через это одна». Я сжимаю губы, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. Максим прав. Артём прав. Но я всё равно боюсь — не операции, не боли, а того, что будет после. Что, если я всё равно останусь пустой? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много, и это раздавит меня?

— Спасибо, — шепчу, и мой голос дрожит, но я заставляю себя посмотреть на него. — За… всё.

Максим улыбается, теперь уже шире, и в его глазах снова мелькает та озорная искра.

— Не за что, — говорит он, вставая и указывая на дверь. — Иди домой, Елена. Отдыхай. И не гугли симптомы, ладно? Это только хуже делает.

Я фыркаю, почти невольно, и встаю. Я иду к двери, но перед тем, как выйти, оборачиваюсь.

— Максим Валерьевич… Артём будет там? На операции? — спрашиваю, и моё сердце замирает, ожидая ответа.

Он смотрит на меня, и его улыбка становится чуть хитрее, как будто он знает больше, чем говорит.

— А ты хочешь, что бы был?

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь, чтобы он не заметил.

— Ни чего не подумайте Максим Валерьевич, я уверена вы прекрасный специалист, но... — запинаюсь и сглатываю, а после поварачиваюсь к нему — Я ему доверяю, как ни кому другому.

Максим кивает и улыбается.

— Если тебе будет так спокойнее, то да, он будет.

4 ноября. День операции

Я лежу в операционной, где свет такой яркий, что кажется, он выжигает всё внутри. Тонкая простыня холодит кожу, а запах антисептика такой резкий, что перехватывает дыхание. Мои руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы медсестра, возящаяся с капельницей, не заметила. Сердце бьётся так, будто хочет выпрыгнуть из груди, и я не могу его успокоить. Я готова — я повторяла себе это всю ночь, лёжа в темноте своей квартиры, глядя в потолок, пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо. Но здесь, в этой стерильной комнате, страх накатывает, как цунами, и я тону в нём. Что, если операция не поможет? Что, если я останусь такой же — пустой, неполной? Или хуже — что, если я не проснусь? Я закрываю глаза, пытаясь дышать ровно, как учил психолог, но вместо этого вижу Кахраманмараш: тьму, пыль, Артёма, его голос, который держал меня, не давал упасть в пропасть. Тогда я выжила. Но сейчас всё кажется таким хрупким.

Дверь операционной с хлопком открывается, и я вздрагиваю, открывая глаза. Максим входит, в зелёном хирургическом костюме, маске и шапочке, но его голубые глаза над маской искрятся той же насмешливой энергией, что всегда. Он останавливается, упирает руки в бока и оглядывает комнату, как будто это его личная сцена.

— Ну что, Елена, готова стать звездой нашей операционной? — говорит он, и его голос, даже через маску, звучит с лёгкой насмешкой, но доброй, почти дружеской. — Не волнуйся, я сегодня в ударе. Даже кофе успел выпить, так что руки не дрожат.

Я невольно фыркаю, хотя страх всё ещё сжимает горло. Его лёгкость, его шутки — они как спасательный круг, вытаскивают меня из паники, пусть и на секунду. Я хочу ответить что-то остроумное, но губы дрожат, и выходит только слабое:

— Постарайтесь не напортачить, ладно?

Он смеётся, коротко и звонко, и его глаза прищуриваются.

— Обижаешь, Морозова, — говорит он, подмигивая. — Я, между прочим, мастер своего дела. А теперь расслабься, пока я тут готовлю свой шедевр.

Он отходит к столику с инструментами, перебрасываясь парой слов с медсестрой, и я чувствую, как его энергия немного успокаивает меня, хотя страх всё ещё грызёт изнутри. Я сжимаю простыню, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли путаются, возвращаясь к тому, что ждёт меня после. Смогу ли я? Изменится ли что-то? Или я останусь такой же — сломанной?

Дверь открывается снова, и моё сердце пропускает удар. Артём. Он входит, тоже в хирургическом костюме, высокий, с той же уверенной осанкой, но его движения медленнее, чем у Максима, будто он несёт что-то тяжёлое. Его глаза, серые, как петербургское небо перед грозой, находят мои, и я замираю. В них нет холодной отстранённости, как в тот первый день в приёмном покое. Есть что-то тёплое, почти осязаемое, и я чувствую, как жар поднимается к щекам, несмотря на холод операционной.

Он подходит, его шаги мягкие, но решительные, и наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую тепло его дыхания через маску. Его глаза не отрываются от моих, и я вижу в них что-то, от чего моё сердце бьётся ещё быстрее — не страх, не жалость, а что-то личное, интимное, как будто он видит меня всю, до самого дна.

— Елена, — шепчет он, его голос низкий, хрипловатый, предназначенный только для меня, и он наклоняется ещё ближе, так что он почти касается моего уха. — После этого я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами, когда ты наконец-то ощутишь всё, что я могу с тобой сделать. Мне остаться тут или уйти?

Я замираю, его слова бьют, как разряд, и жар заливает меня от макушки до кончиков пальцев. Мои щёки горят, дыхание сбивается, и я чувствую, как моё тело, несмотря на страх, отзывается на его голос, на его близость. Это пошло, дерзко, но в его тоне нет насмешки — только желание, которое обжигает, как огонь. Я сглатываю, пытаясь найти голос, и шепчу, так тихо, что только он может услышать:

— Нет… останься.

Он отстраняется чуть-чуть, и я вижу, как уголки его глаз прищуриваются — он улыбается под маской, и эта улыбка обещает больше, чем я готова осознать. Он наклоняется снова, его голос становится ещё ниже, почти рычащим:

— Хорошо. Тогда, когда ты проснёшься, я буду рядом, а когда поправишься, покажу тебе, каково это — чувствовать.

Я ахаю, тихо, почти неслышно, и жар в груди становится невыносимым. Его слова — они как обещание, как вызов, и я не знаю, хочу ли я кричать от страха или от того, что его голос делает со мной. Мои пальцы сжимают простыню сильнее, и я не могу отвести взгляд от его глаз, которые смотрят на меня с такой интенсивностью, что кажется, он уже сейчас раздевает меня взглядом.

Артём отстраняется, но его взгляд задерживается на мне ещё на секунду, прежде чем он отходит к Максиму, и я слышу, как они тихо переговариваются, но слов не разбираю. Медсестра наклоняется ко мне, её голос мягкий:

— Сейчас введём анестезию, Елена. Считай до десяти, хорошо?

Я киваю, но мой взгляд всё ещё прикован к Артёму. Я закрываю глаза, чувствуя, как холодная жидкость течёт по венам, и начинаю считать.

— Раз… два…

Мир плывёт, голоса затихают, но последнее, что я ощущаю, — это жар его слов, как обещание, которое я несу с собой в темноту.