Глава 23

Настоящее время. 30 декабря

Открываю глаза, и мир кажется размытым. Свет режет, словно скальпель, и я щурюсь, пытаясь понять, где я. Лампы гудят тихо, но назойливо, как мухи. Запах — резкий, стерильный, с ноткой хлорки, которая въедается в ноздри. Больница. Но это не палатка в Южном Судане, не потрёпанный брезент, не гул генераторов и крики на арабском. Это что-то другое. Где я, чёрт возьми?

Пытаюсь вспомнить. Операция. Двое суток без сна, без еды, только кофе, который Лиза совала мне в руки. Девочка, лет десяти, с раздавленной ногой — обломки стены, кровь, её глаза, полные страха, но живые, цепкие. Я боролся за неё, пока сердце не начало колотиться в висках, а руки не дрожали от усталости. Помню, как закончил, как Лиза хлопнула меня по плечу и сказала: «Ты сделал это, Волков». А потом… жар. Липкий, обволакивающий, как будто кто-то поджёг меня изнутри. А потом… что?

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Трубки тянутся от моей руки к капельнице, стоящей у кровати. Пульс стучит в ушах. Пытаюсь пошевелиться, но тело словно налито свинцом. Что со мной?

Я поворачиваю голову, и тут чувствую давление. Чья-то рука сжимает мою. Тёплая, мягкая. Я медленно скольжу взглядом вниз и вижу её. Елена. Она сидит на стуле, привалившись головой к краю кровати, её тёмные волосы рассыпались по простыне. Её рука держит мою, пальцы переплетены с моими. Мое сердце сжимается, и я невольно улыбаюсь, несмотря на слабость, несмотря на боль, которая начинает проступать в теле.

Она шевелится, словно почувствовав мой взгляд, и медленно поднимает голову. Её зелёные глаза, усталые, но яркие, встречаются с моими. Она замирает на секунду, а потом вскакивает на ноги, чуть не опрокинув стул.

— Артём! — её голос дрожит, полный страха и облегчения. — Как ты?

Я хочу ответить, но горло сухое, как пустыня. Вместо этого я хриплю, пытаясь улыбнуться шире:

— Я умер?

Её лицо меняется — страх сменяется возмущением, и она наклоняется ближе, её глаза сверкают.

— Если бы ты умер, я бы тебя убила.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит только кашель. Боль простреливает грудь, и я морщусь. Елена тут же хватает стакан воды со столика, подносит к моим губам. Её руки дрожат, но она старается держаться. Делаю глоток, холодная вода обжигает горло, и я наконец могу говорить.

— Где я?

— В Москве — говорит она тихо, садясь обратно, но не отпуская мою руку. — Перевезли сюда четыре дня назад. Инфекция… какая-то тропическая лихорадка. Врачи сказали, ты был на грани. — Её голос срывается, и она отводит взгляд, сжимая губы.

Я смотрю на неё, и в груди что-то сжимается. Её лицо бледное, под глазами тёмные круги, но она здесь. Она держит мою руку. Воспоминания о Кахраманмараше всплывают, как обломки: её голос, её тепло, её упрямство, которое не дало мне отключиться в том подвале. И вот она снова здесь, как будто судьба не может нас разлучить.

— Ты… приехала за мной?

— Дурак. Думаешь, я бы тебя отпустила? После всего?

Я сжимаю её руку.

— Лен… — начинаю, но она перебивает, наклоняясь ближе.

— Молчи. Ты должен жить. Я не для того тебя вытаскивала из того подвала, чтобы ты вот так… — Она замолкает, сглатывая, и я вижу, как её губы дрожат.

Я хочу сказать ей всё — как она снилась мне в лихорадочном бреду, как её лицо держало меня, когда я думал, что не выкарабкаюсь. Но вместо этого я просто смотрю на неё, на её острые скулы, на её зелёные глаза, которые горят, как тогда, в темноте.

— Я не собираюсь умирать, — хриплю и уголок моего рта дёргается в улыбке. — Слишком упрямый. И… я обещал тебе кое-что.

Её брови взлетают, и я вижу, как она краснеет, но не отводит взгляд.

— Ты невыносим, Волков. Сначала поправишься. А потом… посмотрим.

Я улыбаюсь шире, хотя это отнимает силы. Она здесь. Я жив. И, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы выполнить то обещание.

— Еще думаешь?

— Еще думаю.

31 декабря. Москва

Лежу на больничной койке, и свет в палате кажется слишком ярким, несмотря на то, что за окном уже темнеет. Москва засыпает под снегом, и где-то там, за этими белыми стенами, люди готовятся к Новому году — шампанское, гирлянды, смех. А я здесь, с трубкой капельницы в руке, но живой. Чёрт возьми, живой. «Вам повезло, Артём Сергеевич. Очень повезло». — качает головой доктор, поправляя очки. Он говорил о лихорадке, о том, как инфекция чуть не сожрала меня изнутри, о том, как вовремя меня эвакуировали из Южного Судана. Но я не слушаю его, не совсем. Мои глаза прикованы к ней — к Лене, которая стоит у окна, скрестив руки на груди, её тёмные волосы падают на плечи, а зелёные глаза смотрят куда-то в заснеженную ночь.

«Ох, как повезло», — думаю я, глядя на неё, и уголок моего рта сам собой тянется в улыбке. Не потому, что я выжил — хотя это, конечно, тоже неплохо, — а потому, что она здесь. Она, упрямая, острая, как лезвие, но такая живая, такая моя.

— Артём, вы меня слушаете? — голос седовласого врача в очках возвращает меня в реальность. Он стоит у двери, поправляя очки, его лицо серьёзное, но с лёгкой усталой улыбкой.

— Слушает он, — отвечает за меня Елена, и её голос резкий, с той самой насмешливой ноткой, которую я обожаю. Она поворачивается ко мне, её брови приподняты. — Правда, Волков?

Я киваю, не в силах отвести от неё взгляд.

— Думаю, вы у нас задержитесь ещё ненадолго, — продолжает доктор, листая планшет с моими анализами. — Ещё пара дней наблюдения, и, если всё будет в порядке, выпишем вас. Лечение продолжите дома.

— На больничном, — добавляет Елена, — На «долгом» больничном.

— Согласен.

Доктор кивает, делает ещё пару пометок и уходит, тихо прикрыв дверь. Но не успевает тишина осесть, как дверь снова распахивается, и в палату врывается Макс — мой вечный спаситель и головная боль в одном лице. За ним следует рыжеволосая девушка, высокая, с ярко-зеленым маникюром и энергией, которая, кажется, может разнести эту больницу. Они спорят, не замечая нас, или, может, им просто плевать.

— Ань, я тебе говорил, это не просто кофе! — Макс размахивает руками, его голос громкий, как будто он выступает перед толпой. — Он был с ликёром, и я не виноват, что ты решила, что это просто эспрессо!

— Макс, ты серьёзно? — девушка закатывает глаза. — Ты налил мне ликёр в семь утра. Кто так делает?

— Кто? Я! И, между прочим, ты выпила всё до капли, императрица!

Я переглядываюсь с Еленой, и она фыркает, пряча улыбку. Макс и Аня наконец замечают нас, и их спор обрывается, как будто кто-то выключил звук.

— О, Волков! — Макс шагает к кровати, его ухмылка шире, чем обычно. — Живой, чертяка! Я уж думал, придётся тебя из Судана в чемодане тащить!

Аня подходит следом, её зелёные глаза прищуриваются, когда она смотрит на меня, будто оценивая.

— А он и правда красавчик, — ухмыляется она — Я думала ты опять преувеличиваешь, как это любишь делать, но... — она наклоняется ко мне ближе — Черт, просто...

— Ну все — вклинивается Макс и оттаскивает от меня девушку — Хватит, слюной его затопишь.

Аня бросает в него злобный взгляд и отпихивает от себя руку.

— Я знал, что ты от меня без ума — говорю и Лена фыркает, отворачиваясь.

— Без ума это мягко сказано — начинает Макс и садится на мою кровать, — Она весь Питер на уши поставила, что бы найти людей, которые тебя туда отправили, а потом полетела в Судан. Лизок ели что до сих пор в себя придти не может...

— Макс — перебивает она его, а после тихо говорит — Заткнись.

Он смеется.

— И не подумаю, он должен знать. Друг, она сумасшедшая...— я нахмурился — ... в хорошем смысле этого слова. Нашла тебя за сутки, а потом всех заставила тебя перевести сюда. Им проще было согласится с ней, чем спорить, так она всех там напугала.

— Почему в Москву? — спрашиваю.

Но прежде чем она успевает ответить, дверь открывается, и в палату входит мужчина в медицинском халате. Лет тридцати пяти, высокий, с тёмными волосами и спокойной, уверенной манерой держаться. Он молча подходит к Елене и кладёт руку ей на плечо, слегка сжимая, почти интимно. Мой желудок сжимается, как от удара, когда он наклоняется и целует её в макушку.

— Выглядишь уставшей, — говорит он тихо, будто нас здесь нет. — Ты вообще спала? Дома была?

Дома? Я перевожу взгляд на Макса, который ухмыляется и подмигивает мне.

Этот мужчина, с его улыбкой и собственническим жестом, стоит рядом с ней. Предательство, старое, как рана, вспыхивает во мне снова, как тогда, с Машей. Она не говорила. Она не упоминала никого. А теперь он здесь, и её молчание режет глубже, чем любая лихорадка.

— Я в порядке, Саш, — отвечает Елена, её голос мягкий, но твёрдый. Она поворачивается ко мне, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них что-то — извинение, может быть? — но я уже не могу разобрать. — Артём, это...

— Александр Морозов. — говорит он и протягивает мне руку.

— Это его клиника. — шепчет Макс, а я беру и пожимаю ему руку.

Александр Морозов. Её муж? Владелец клиники, где я оказался. Это из-за него меня перевезли в Москву, а не в Питер? Мои пальцы сжимаются в кулак под одеялом, но я заставляю себя дышать ровно. Макс всё ещё ухмыляется, Аня прищуривается, глядя на меня, будто видит, как во мне всё кипит.

— Приятно познакомиться, — говорю и мой голос холоднее, чем я хотел. — Спасибо за… гостеприимство.

Александр кивает, его улыбка спокойная, профессиональная. Он поворачивается к Елене, его рука снова ложиться к ней на плечо.

— Лен, тебе нужно отдохнуть. Я серьёзно. Ты не спала двое суток.

— Он прав — говорю, чувствуя как раздражение закипает — Иди. Отдохни.

— А меня кто нибудь спросил, чего хочу я? — взрывается она, глядя сначала на меня потом на него — А ты чего вообще приперся? Новый год на носу, Настюха с тебя ори шкуры сдерет и права будет.

Я смотрю на все это и вообще перестаю что либо понимать.

— Сестренка не кипятись, ты же знаешь, я очень любопытный, очень хотелось взглянуть на твоего... — она замолчал и перевел взгляд на меня — Ну, на него.

— Сестрёнка?

Я смотрю на Елену, ища в её лице ответ, но она отворачивается, её щёки слегка розовеют, и я понимаю, что она злится не только на него, но и на меня за мою холодность секунду назад.

— Да, — отвечает Александр, его тон лёгкий, но с той же властной ноткой, которая, видимо, у них семейная. Он убирает руку с её плеча и делает шаг к моей кровати, его тёмные глаза оценивающе скользят по мне. — Артём Волков. Слышал о вас. Два года, слышал. И теперь, когда сестра весь Питер подняла на уши, чтобы вытащить вас из той дыры. Рад наконец то с вами познакомиться лично. И, честно, я впечатлён — не каждый удостаивается такой операции по спасению.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают. Мой взгляд возвращается к Елене, и я вижу, как она закатывает глаза, но её губы подрагивают, будто она пытается скрыть улыбку. Она всё ещё злится, но теперь я понимаю, что её раздражение — это не про меня, а про брата, который, похоже, обожает её дразнить.

— Саш, — цедит она сквозь зубы, — ещё одно слово, и я расскажу Насте, как ты в прошлом году спрятал её новогодние подарки, чтобы по дольше подразнить. Иди домой.

Александр смеётся. Он явно знает, как довести её до белого каления, и, судя по всему, делает это с удовольствием.

— Ладно, ладно, — говорит он, поднимая руки в притворной капитуляции. — Ухожу. Но, Лен, серьёзно — поспи. Ты похожа на привидение, а Настя и без того меня заругает, если узнает, что я тебя тут оставил. — Он поворачивается ко мне, его улыбка становится чуть шире. — А вы, Волков, поправляйтесь. И не зря же сестрёнка за вас так дралась. — Он подмигивает, и я чувствую, как во мне закипает что-то — не злость, а скорее неловкость за то, что я вообще мог подумать, что он её муж.

Он уходит, закрывая дверь за собой, и в палате наступает тишина, но она тут же разрывается Максом, который, не сдерживаясь, хохочет, хлопая себя по колену.

— Ох, ты бы видел своё лицо! Ты же решил, что он её муж, да? Признайся, ты уже прикидывал, как будешь его скальпелем шинковать!

Аня фыркает, а Лена тяжело вздыхает.

— Артём. Саша — мой старший брат. Он помог мне перевезти тебя сюда, потому что у него своя клиника, и я знала, что здесь тебе окажут лучшую помощь.

Я смотрю на неё, и стыд накатывает, как волна. Я был готов обвинить её, готов был снова закрыться, как тогда, после Маши, когда предательство казалось единственной правдой. Но она не Маша. Она та, кто перевернула мир, чтобы найти меня, та, кто сидела у моей кровати, пока я был на грани.

— Прости, Лен. Я… дурак. Решил, что… — замолкаю, качая головой. — Неважно. Спасибо. За всё.

— Серьезно, ты бы видел свое лицо — на этот раз смеется она.

Макс хмыкает, вставая со стула и потягиваясь, как кот.

— Ну всё, голубки, — говорит он, подмигивая Ане. — Пойдём, императрица, найдём шампанское. Новый год всё-таки, а эти двое, похоже, разберутся без нас.

Аня ухмыляется, встаёт и театрально поправляет волосы.

— Только если ты не нальёшь мне опять свой ликёр, — бросает она, но её глаза смеются. — Лен держи его, если еще раз пропадет, я лично его найду что бы оторвать голову.

Они выходят, их голоса затихают в коридоре, и мы с Еленой остаёмся одни.

— Лен, — говорю тихо, — Я не пропаду. Не снова. Обещаю.

Она наклоняется ближе и её улыбка — как свет в этой палате.

— Держи слово, Волков. Потому что я найду тебя. Везде.

И я знаю, что она не шутит.