Глава 24

25 сентября 2021 года. Турция

Я лежу в больничной палате, где всё слишком белое, слишком стерильное, слишком чужое. Игла в вене тянет кожу, но я уже привыкла к этому дискомфорту. Моя нога, закованная в гипс, лежит на подушке, и я стараюсь не смотреть на неё, потому что каждый взгляд напоминает мне, как близко я была к тому, чтобы её потерять. Врачи сказали, что Артём спас мне ногу. Его разрез, его точность, его упрямство, когда он не дал мне встать и уйти тогда, в подвале, — всё это удержало меня в одном куске. А теперь он сам в реанимации, подключённый к аппаратам, и я не знаю, услышу ли его голос снова.

Рядом сидят Александр и Виктор. Александр — мой брат, высокий, с тёмными глазами, которые сейчас кажутся ещё темнее от усталости и беспокойства. Он сидит, скрестив руки, и смотрит на меня так, будто я вот-вот развалюсь. Виктор сидит на другом стуле, небрежно закинув ногу на ногу, и его взгляд, как всегда, режет, как лезвие. Я уже трижды просила их уйти, кричала даже, когда силы были, но они не слушают. Никто из них не слушает.

— Лен, ты должна ехать домой, — говорит Александр, его голос мягкий, но с той властной ноткой, которую он всегда включает, когда хочет, чтобы я подчинилась. — Ты про оперирована, тебе нужно восстановление. Здесь ты только себя угробишь.

— Я не уеду, — цежу я сквозь зубы, глядя в потолок, чтобы не видеть его лица. — Не уеду, пока не увижу, что он в порядке.

— Он в реанимации, Елена, — вмешивается Виктор, и его голос, как всегда, пропитан ядом. — Ты думаешь, твоё сидение у его кровати что-то изменит? Ты едва ходишь, точнее, не ходишь — тебя возят. Это не героизм, это глупость.

Я поворачиваю голову, и мой взгляд, наверное, мог бы испепелить его, если бы я умела. Виктор сидит, откинувшись на спинку стула, его волосы слегка растрёпаны, а рубашка, как всегда, расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он выглядит так, будто приехал сюда прямо из офиса, чтобы лишний раз напомнить мне, кто он такой. Я ненавижу его за это. Ненавижу, что он здесь, что он вообще посмел приехать.

— А ты какого чёрта здесь? Это ты меня сюда отправил, помнишь? Хотел большой репортаж? Вот он, твой репортаж — я в гипсе, а Артём... — я замолкаю, потому что горло сжимается.

Виктор наклоняется ближе, его глаза сужаются, и я вижу в них ту же холодную насмешку, что была тогда, в его кабинете.

— Елена, не начинай, — говорит он, и его тон почти ласковый, но я знаю, что это ложь. — Я приехал, потому что ты моя сотрудница. И, да, я чувствую ответственность. Но ты не в том состоянии, чтобы играть в спасительницу. Поехали домой. Я дам тебе отпуск.

— Вот спасибо — я почти смеюсь, но смех выходит горьким. — Ты отправил меня сюда, чтобы наказать, за то что я посмела тебя бросить. Наказал? Доволен? Я не поеду никуда, пока не увижу Артёма. Пока не буду знать, что он в порядке.

Александр вздыхает, проводит рукой по лицу. Он выглядит старше, чем обычно, — тёмные круги под глазами, щетина, которой он обычно не допускает. Он организовал мой перевод в эту больницу, одну из лучших в Турции, хотя, как сказал врач, нас бы и так сюда привезли — спасатели знали, куда везти пострадавших из Кахраманмараша. Но Александр не был бы собой, если бы не вмешался, не проконтролировал, не убедился, что всё под его контролем.

— Лен, послушай, — говорит он, и его голос становится мягче, почти умоляющим. — Я знаю, что он тебе важен. Я вижу, как ты к нему ходишь каждый день. Но ты сама едва держишься. Нога, операция, стресс — тебе нужно время. Ты не поможешь ему, если сама свалишься.

Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Я не могу. Не перед ними. Не перед Виктором, который смотрит на меня, как на сломанную игрушку, и не перед Александром, который, несмотря на всю свою заботу, никогда не поймёт, что значит сидеть в том подвале, держа руку человека, который, может быть, умирает ради тебя.

— Он спас меня Саш, — говорю я тихо, и мой голос дрожит, несмотря на все усилия. — Если бы не он, я бы... А теперь он там, подключённый к этим чёртовым трубкам, и я не могу просто уехать. Не могу.

Александр открывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает, потому что знает — спорить бесполезно. Виктор, однако, не молчит. Он наклоняется ещё ближе, и его голос становится тише, но от этого только острее.

— Елена, ты репортер, а не медсестра. Ты сделала свою работу. Теперь дай врачам делать их дело. Этот твой Артём — кто бы он там ни был, сам выбрал свой путь. Не делай из этого трагедию.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хочу закричать, ударить его, но сил нет. Вместо этого я отворачиваюсь к окну, где солнце всё ещё слепит, и шепчу:

— Уйди. Просто уйди.

Он не двигается, и я чувствую его взгляд на своей спине, но потом слышу скрип стула — он встаёт. Александр тоже поднимается, его рука ложится мне на плечо.

— Лен, я еще приду, — говорит он тихо. — Но подумай. Пожалуйста.

Я не отвечаю. Дверь за ними закрывается, и я остаюсь одна. Наконец-то.

Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Артём. Его серые глаза, его слабая улыбка, его голос.

Я должна увидеть его.

Должна быть рядом, как был рядом он.

Каждый день я езжу к нему. Медсестра, молодая девушка с усталыми глазами, везёт меня по коридорам, пахнущим антисептиком и чем-то металлическим. Я сижу, сжимая подлокотники, и смотрю на двери реанимации, за которыми он лежит. Они не пускают меня внутрь — говорят, что его состояние тяжёлое, что он всё ещё не пришёл в себя. Но я сижу у стеклянной стены, смотрю на тени за ней и говорю. Говорю, будто он может меня услышать.

— Знаешь, мой первый поцелуй был в шестнадцать, с мальчиком из соседнего двора. Его звали Дима, он был такой неуклюжий, и я потом неделю избегала его, потому что не знала, как себя вести.

Я рассказываю Артёму всё — о своей работе, о том, как я боялась, что не справлюсь, о том, как ненавидела себя за слабость. Я не знаю, слышит ли он, но я должна говорить. Должна верить, что он там, что он борется.

Прошла неделя с тех пор, как нас вытащили из-под завалов. Я просыпаюсь утром, и моё сердце сжимается от предчувствия. Сегодня я снова поеду к нему. Медсестра, уже знакомая, с тёмными волосами и усталой улыбкой, везёт меня по коридору. Я сжимаю подлокотники каталки, готовясь увидеть стеклянную стену, за которой он лежит. Но когда мы подъезжаем, я замираю. Его кровать пуста. Трубки, мониторы, всё отключено. Пустота бьёт, как пощёчина, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Где он? — шепчу я, и мой голос дрожит. Медсестра останавливает каталку, её лицо становится растерянным.

— Я... я уточню, — говорит она, но её тон не внушает надежды. Она отходит к стойке, где другая медсестра, постарше, листает бумаги. Я слышу их приглушённый разговор, но не могу разобрать слов. Моя грудь сжимается, я не могу дышать. Где он? Он не мог... нет, он не мог умереть.

Медсестра возвращается, её лицо напряжённое.

— Его забрали вчера вечером, — говорит она тихо, избегая моего взгляда. — Я не знаю подробностей. Сказали, какой-то генерал приехал, военный. Они увезли его. Больше ничего не сообщили.

— Генерал? — мой голос срывается, и я наклоняюсь вперёд, будто могу вытрясти из неё ответы. — Какой генерал? Куда его увезли? Он жив? Скажите, он жив?

Она качает головой, её глаза полны сочувствия, но это сочувствие только сильнее меня душит.

— Я не знаю, — повторяет она. — Мне сказали только, что за ним приехали. Он был в тяжёлом состоянии, но... жив. Это всё, что я знаю.

Жив. Он жив. Но где? Почему его увезли? Мой разум мечется, как загнанный зверь. Я представляю Артёма, его бледное лицо, его закрытые глаза, и какого-то человека в форме, который забирает его, как будто он не человек, а груз. Генерал? Какой генерал? Что происходит?

— Отвезите меня к главврачу, — говорю и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Сейчас же.

Медсестра колеблется, но, увидев моё лицо, кивает. Она везёт меня по коридору, к кабинету с табличкой на турецком и английском. Я стучу в дверь, не дожидаясь, пока она откроет.

Главврач, пожилой мужчина с седыми висками, поднимает взгляд от бумаг. Его лицо усталое, но спокойное.

— Мне нужно знать, куда увезли Артёма Волкова, — говорю я без предисловий, — Он был в реанимации. Его забрали вчера. Кто? Куда?

Врач смотрит на меня, его глаза сужаются, но он не кажется удивлённым. Он откладывает ручку и говорит с лёгким акцентом:

— Мисс Морозова, я понимаю ваше беспокойство. Но я не могу разглашать информацию. Его забрали по приказу военного представителя. Это всё, что я могу сказать.

— Военного представителя? — я почти кричу, и медсестра кладёт руку мне на плечо, но я сбрасываю её. — Почему его забрали? Куда? Он жив?

Врач вздыхает, его взгляд становится тяжелее.

— Он был жив, когда его забирали, — говорит он медленно, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Но я не знаю, куда его увезли. Это не в моей юрисдикции. Приказ пришёл сверху, и я не могу его оспаривать.

— Сверху? Кто сверху? Какой генерал? Назовите имя!

— Я не знаю имени, — отвечает он, и его тон становится резче. — Это всё, мисс Морозова. Пожалуйста, возвращайтесь в палату. Вам нужно отдыхать.

Я открываю рот, чтобы закричать, но медсестра уже разворачивает каталку.

— Найдите его, — шепчу я, когда медсестра везёт меня обратно. — Пожалуйста, найдите его.

Она не отвечает, но её рука ложится на моё плечо, мягко, успокаивающе. Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо, его слабая улыбка, его слова: «Я в порядке, Лен». Я цепляюсь за них, как за спасательный круг, но страх, холодный и липкий, заползает под кожу. Куда его увезли? И почему я снова его теряю?