Глава 4

Настоящее время. 15 октября

Я сижу на краю продавленного дивана в своей съёмной квартире, маленькой и тесной, где пахнет сыростью и дешёвым кофе. За окном Петербург всё ещё тонет в дожде, капли стучат по подоконнику, как будто хотят пробить его насквозь. Прошёл день с аварии, но я всё ещё слышу скрежет металла, чувствую вкус крови на губе. И вижу его — Артёма Волкова. Его серые глаза, холодные, как этот город, его голос, режущий, как скальпель. Он не узнал меня. И это мучает меня больше, чем боль в бедре.

Вчера в больнице было как в тумане. После того, как Артём зашил мне рану и ушёл, не обернувшись, я просидела в приёмном покое ещё часа два. Невролог светил мне в глаза, задавал вопросы, проверял рефлексы. "Вам повезло, — сказал он, подписывая бумаги. — Ни сотрясения, ни переломов. Только рана на бедре, но за ней нужно следить. Приходите на перевязки каждые два дня, пока не снимем швы." Я кивнула, едва слушая. Повезло. Слово звучит как насмешка. Повезло, что я жива, что грузовик не раздавил меня, что я отделалась царапинами и синяками. Но тогда почему я чувствую себя так, будто меня всё-таки раздавило?

Полиция приехала в больницу ближе к вечеру. Допрос тянулся бесконечно: вопросы о том, как всё случилось, кто был за рулём, видела ли я грузовик. Я отвечала механически, перебирая в голове каждую секунду перед столкновением. Они сказали, что водитель грузовика был трезв, но превысил скорость. Дело передадут в суд, но меня это не волнует. Машина разбита, страховка, может, покроет ремонт, но я не могу думать об этом. Я могу думать только о нём. О том, как он смотрел на меня, будто я — никто. Как спросил моё имя, будто мы никогда не встречались.

Я встаю, хромая, иду к маленькому столу, где лежит мой телефон. Экран мигает уведомлением от редактора: "Елена, ты на больничном до конца недели. Твоё дело передали Ковалёву. Отдыхай, не рискуй." Я фыркаю, но в груди что-то сжимается. Дело, ради которого я мчалась вчера, — компромат на строительную компанию — теперь у другого. Ковалёв, этот выскочка с идеальной улыбкой, наверняка уже звонит моему источнику, присваивая себе мою работу. Я должна быть в ярости, но вместо этого чувствую только пустоту. Работа была моим спасением, моим способом доказать, что я чего-то стою. А теперь я сижу здесь, в этой убогой квартире, с зашитой ногой и мыслями, которые не дают покоя.

Я опускаюсь обратно на диван, глядя на бинт, выглядывающий из-под спортивных шорт. Рана ноет, но терпимо. В больнице сказали, что швы наложены аккуратно, инфекции нет, но нужно следить, чтобы всё зажило без осложнений. Я должна вернуться завтра на перевязку. И мысль об этом заставляет моё сердце биться быстрее. Потому что я могу снова увидеть его. И я не знаю, хочу ли этого или боюсь.

Я закрываю глаза, и его лицо всплывает передо мной, как два года назад. Тогда, в Кахраманмараше, он был другим — или мне так казалось? Его голос был тёплым, его руки — уверенными, но не такими холодными, как вчера. Или это я всё придумала? Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Почему он притворился, что не знает меня? Или он правда забыл? Два года — долгий срок, но не настолько, чтобы стереть всё. Не те слова, не те взгляды, не тот подвал. Я трясу головой, пытаясь отогнать воспоминания. Но они липкие, как этот дождь, и не отпускают.

Я встаю, чтобы налить себе воды, но каждый шаг отдаётся болью в бедре. Это напоминает мне о нём — о том, как он разрезал мои джинсы, как его пальцы касались моей кожи, холодные, профессиональные. Я хотела крикнуть ему: "Ты помнишь меня, Артём! Не притворяйся!" Но я молчала. Потому что, может, он прав. Может, я для него — просто пациентка. Просто имя, которое он забыл, как только вышел из приёмного покоя.

Утро начинается с того же дождя, той же сырости в квартире, но я больше не могу сидеть и перебирать воспоминания, как старые фотографии. Мне нужно знать. Нужно увидеть его, услышать его голос, понять, притворяется ли он или я для него правда ничего не значу. Я вызываю такси, игнорируя ноющую боль в бедре, натягиваю джинсы, осторожно, чтобы не задеть бинт, и беру куртку. В зеркале мелькает моё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Я выгляжу так, будто не спала неделю. Может, так и есть.

Такси везёт меня через серые улицы, мимо мокрых зданий и зонтов. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо — его холодные глаза, его точные движения, когда он накладывал швы. Я сжимаю телефон в руке, будто он может дать мне ответы. Что я ему скажу? "Ты помнишь меня, Артём? Помнишь Кахраманмараш?" Или просто промолчу, как в прошлый раз, и буду ненавидеть себя за это?

В больнице пахнет всё тем же антисептиком, и суета в приёмном покое не утихает. Я хромаю к стойке регистрации, где сидит медсестра с усталым лицом.

— Мне нужна перевязка, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Рана болит. И я хочу, чтобы её делал доктор Волков.

Она поднимает брови, смотрит на меня, как будто я прошу что-то невозможное.

— Доктор Волков занят, — отвечает она, листая какие-то бумаги. — С перевязкой справится медсестра. Это стандартная процедура.

— Нет, — перебиваю я, и мой голос звучит резче, чем я ожидала. — Я хочу, чтобы это сделал он. Пожалуйста.

Медсестра вздыхает, но, видимо, решает не спорить.

— Хорошо, я передам. Но вам придётся подождать. Пройдите в третий кабинет.

Она указывает на коридор, и я иду туда, стараясь не хромать слишком заметно. Третий кабинет — маленькая комната с белыми стенами, кушеткой и запахом дезинфицирующего средства. Я сажусь на стул, и время тянется, как резина. Проходит полчаса, потом час. Я нервно тереблю край куртки, смотрю на часы, на дверь, на свои руки. Что я делаю? Зачем я здесь? Я представляю, как он войдёт, как посмотрит на меня тем же холодным взглядом. Что я скажу?

Я встаю, хожу по комнате, но боль в бедре заставляет меня сесть обратно. Я пытаюсь придумать слова, но они путаются в голове. "Артём, ты не можешь меня не помнить." Нет, это звучит отчаянно. "Почему ты притворяешься?" — слишком обвиняюще. Я не знаю, как начать. Не знаю, хочу ли я знать правду. Но я не могу уйти. Не теперь.

Дверь открывается, и я замираю. Это он. Его серые глаза встречаются с моими, и на долю секунды мне кажется, что он замирает, как будто что-то мелькнуло в его взгляде — узнавание, может быть? Но тут же его лицо становится холодным, непроницаемым, как в тот день в приёмном покое.

— Мне передали, что вы хотели именно меня, — говорит он, и его голос ровный, профессиональный, без намёка на тепло. Он закрывает дверь, подходит к кушетке и указывает на неё. — Садитесь, посмотрим, что у вас так сильно болит.

Я открываю рот, но слова застревают. Его холодность бьёт, как пощёчина, и я не знаю, как начать. Не знаю, как спросить. Я просто киваю и сажусь на кушетку, чувствуя, как моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Он улыбается и заглядывает мне в глаза, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Штаны, Елена. Сквозь них я ничего не увижу.

Я замираю, чувствуя, как жар заливает щёки. Проклинаю себя за то, что не надела юбку — что угодно, что было бы проще снять, что не заставило бы меня чувствовать себя такой уязвимой. Мои пальцы мнут край джинсов, я медлю, и неловкость накрывает меня, как волна. Я не могу заставить себя двигаться, не могу встретить его взгляд. Зачем я здесь? Зачем я вообще подумала, что смогу с ним говорить?

Он замечает моё замешательство, и его бровь слегка приподнимается. Но вместо того, чтобы сказать что-то резкое, он наклоняется чуть ближе, и его голос становится ниже, увереннее, с мягкой, почти успокаивающей интонацией, которая всё равно звучит, как будто он полностью контролирует ситуацию.

— Елена, я в первую очередь врач, — говорит он, и в его тоне есть твёрдая убеждённость, но без осуждения. — Не стесняйтесь. Мне нужно осмотреть рану, и это всё. Ничего нового для меня.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова одновременно успокаивают и заставляют меня чувствовать себя ещё более обнажённой. Его самоуверенность — как стена, за которой я не могу разглядеть, что он думает. Но она же даёт мне странное чувство безопасности, будто он знает, что делает, и не позволит мне утонуть в этом неловком моменте. Я киваю, всё ещё избегая его взгляда, и медленно расстёгиваю джинсы, приспуская их ровно настолько, чтобы открыть бинт на бедре. Кожа холодеет от воздуха, и я чувствую себя голой, несмотря на то, что это всего лишь нога. Он придвигает стул и садится. Его пальцы, как и в тот день, холодные и точные, касаются края бинта, и я вздрагиваю — не от боли, а от того, что это он.

— Болит сильно? — спрашивает он, не поднимая глаз, сосредоточившись на ране. Его голос всё ещё ровный, профессиональный, но я цепляюсь за каждое слово, ища в нём хоть намёк на что-то, кроме равнодушия.

— Терпимо, — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — Ночью хуже.

Он кивает, аккуратно снимая старый бинт. Я смотрю на его руки, на то, как они двигаются — быстро, уверенно, без лишних движений.

— Если терпимо, зачем надо было пугать девушку в регистратуре? — спрашивает и поднимает на меня свои серые глаза.

Я сглатываю.

— Потому... — запинаюсь и чувствую, как во рту пересыхает, облизываю и закусываю нижнюю губу, и его взгляд тут же падает на этот невинный жест, а зрачки сужаются. Господи. Я сейчас умру.

— По... поговорить хотела.

Его глаза поднимаются, а брови взлетают.

— Поговорить? О чём же?

— Ты... Вы... не помните меня?

Артём вздыхает и опускает голову, снова возвращая взгляд к моей ноге.

— Помню, Лен, — отвечает он, и моё тело покрывается мурашками. — Никогда не забывал.

Он быстро осматривает рану, обрабатывает и снова накладывает повязку.

— Одевайся, — говорит и встаёт, направляясь к раковине.

— Тогда... почему...? — боже, как же я ненавижу себя за то, что не могу связно говорить. Репортёр называется.

Он усмехается и начинает мыть руки. Звук воды отдаётся у меня в голове, заглушая все мысли, а взгляд устремлён только на него. Кажется, я даже не моргаю. И не дышу.

Он молчит, а когда заканчивает, вытирает руки и поворачивается ко мне.

— Одевайся, Лен.

Я сижу, замерев, всё ещё на кушетке, и вдруг осознаю, что мои джинсы до сих пор спущены до колен. Господи, какая же я дура! Жар заливает лицо, и я чувствую себя полной идиоткой, сидя тут, полураздетая, пока он стоит у раковины, спокойный, как будто ничего не происходит. Его слова — "Помню, Лен. Никогда не забывал" — всё ещё гудят в голове, но теперь к ним примешивается стыд, острый, как боль в бедре. Я должна была натянуть джинсы сразу, а вместо этого сижу, как будто парализованная, и позволяю этому моменту тянуться, обнажая не только мою ногу, но и мою слабость.

Я торопливо хватаюсь за джинсы, натягивая их, морщась от боли, которая вспыхивает в бедре при движении. Ткань цепляется за бинт, и я тихо шиплю, но продолжаю, стараясь не смотреть на него. Как я могла забыть? Репортёр, который должен быть смелым, уверенным, а я — жалкая, запинающаяся, неспособная даже вовремя одеться.

— Почему ты притворялся? — выдавливаю, наконец застегнув пуговицу, но мой голос дрожит, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. Я ненавижу это. Ненавижу, что он видит меня такой — слабой, растерянной, всё ещё цепляющейся за прошлое, которое, может, существует только в моей голове.

Артём поворачивается, всё ещё держа полотенце. Его серые глаза смотрят на меня, и на секунду мне кажется, что в них мелькает что-то — сожаление, может быть? Но потом его лицо снова становится холодным, как стерильные стены этого кабинета.

— Притворялся? — переспрашивает он, и в его голосе есть лёгкая насмешка, но она не злая, скорее усталая. Он бросает полотенце на стол и скрещивает руки. — Лен, я врач. У меня тут десятки пациентов в день. Ты правда думаешь, что я могу остановиться и... что? Придаться воспоминаниям?

Его слова режут, как скальпель, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Он помнит, но говорит так, будто это ничего не значит. Будто я — просто пациентка, а тот подвал, те слова, те взгляды — всё это было мелочью, которую он давно выбросил из головы. Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня.

— Рана заживает нормально, — говорит он, беря планшет со стола и листая записи, будто наш разговор уже окончен. — Приходи через два дня. Если боль усилится, звони в регистратуру. И не нагружай ногу.

Я смотрю на него, не веря. Он уходит от ответа. Опять. Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони, и я хочу закричать, потребовать, чтобы он объяснил, что значили те дни, что значила я для него. Но вместо этого я молчу, потому что чувствую себя дурой — дурой, которая забыла натянуть джинсы, дурой, которая приехала сюда за ответами, которых он не хочет давать.

— Артём, — шепчу я, и мой голос срывается. — Почему ты не хочешь говорить со мной?

Он замирает, всё ещё держа планшет. Его плечи напрягаются, и я вижу, как он сжимает челюсть. На миг мне кажется, что он сейчас ответит, скажет что-то, что прояснит всё. Но потом он поворачивается ко мне, и его взгляд холодный, отстранённый, как этот проклятый дождь за окном.

— Это было два года назад, Лен, — говорит он тихо, но твёрдо. — Прошлое остаётся в прошлом. Делай свою работу, а я буду делать свою.

Он открывает дверь и выходит, оставляя меня одну. Звук его шагов затихает в коридоре, а я сижу, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как стыд и боль смешиваются в груди. Я встаю, хромая, и иду к выходу, но каждый шаг отдаётся не только в ноге, но и где-то глубже, там, где я не могу себя простить.