Глава 5
18 сентября 2021 года
Я выхожу из самолёта, и жара бьёт в лицо, липкая, несмотря на сентябрь. Аэропорт Кахраманмараша — маленький, с трещинами на стенах, как будто он сам едва пережил катастрофу. Пыль витает в воздухе, оседая на коже, и я чувствую, как она скрипит на зубах. Мой рюкзак тяжёлый, но я тащу его через толпу — волонтёры, журналисты, местные, все смешались в хаотичном потоке. Я щурюсь от солнца, пытаясь разглядеть город за пределами аэропорта. Разрушенные здания, как скелеты, торчат на горизонте, улицы завалены обломками, а между ними — палатки, растянутые, как временные заплатки на ранах города. Дети бегают, их голоса режут воздух, но смех звучит неуместно, как будто он не принадлежит этому месту.
У выхода меня ждёт водитель — мужчина лет сорока, с усталым лицом и выцветшей кепкой. Он держит табличку с моим именем, написанным кривым почерком: "Елена Морозова". Я киваю, называю себя, и он молча указывает на старый внедорожник, пахнущий бензином и сигаретами. Ни слова, ни улыбки — только короткий взгляд, будто я для него просто очередной груз. Я сажусь на заднее сиденье, прижимаюсь к окну и достаю блокнот, но руки дрожат. Не от страха, а от чего-то большего — от осознания, что я здесь, в этом разорванном городе, где каждая история может стать моим шансом.
Мы едем через город, и я вижу, как Кахраманмараш истекает ранами. Дома — расколотые, как орехи, с вырванными окнами и стенами. Люди сидят на обочинах, их лица пустые, будто жизнь вытекла из них вместе с их домами. Вдалеке дым — кто-то жжёт мусор, или, может, что-то горит само по себе. Я сжимаю ручку, но не пишу. Не могу. Слова кажутся слишком мелкими для этого.
— Куда едем? — спрашиваю водителя, стараясь звучать уверенно, как настоящий репортёр.
— Лагерь, — бурчит он, не отрывая глаз от дороги. — Гуманитарный. Там волонтёры, врачи. Вам туда.
Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Гуманитарный лагерь — это то, что мне нужно. Там будут люди, истории, боль, которую я должна поймать.
Я киваю, глядя на палатки, которые мелькают за окном. Мы подъезжаем к окраине города, где раскинулся лагерь — десятки палаток, растянутых на пустыре, окружённом обломками. Внедорожник останавливается, и я выхожу, чувствуя, как пыль хрустит под кроссовками. Вокруг — хаос: люди несут коробки с водой, волонтёры в оранжевых жилетах раздают еду, кто-то кричит на турецком, указывая на грузовик с медикаментами. А за палатками, среди руин, стоит здание — больница, чудом уцелевшая. Её стены потрёпаны, но целы, окна блестят на солнце, как будто бросают вызов разрухе вокруг. Это единственное, что кажется живым в этом мёртвом пейзаже.
Я стою, замерев, и вдруг чувствую, как горло сжимается. Всё слишком много — разрушенные дома, пустые глаза людей, дети, которые играют в пыли, как будто не знают, что потеряли. Я медленно поворачиваюсь на месте, оглядывая лагерь, палатки, дым вдалеке, и слёзы жгут глаза. Я не могу остановиться — кружюсь, глядя на всех, на их лица, их боль, и слёзы текут по щекам. Я приехала за историями, но теперь не уверена, что смогу их написать. Как уместить это в слова? Как описать этот пепел, который оседает не только на коже, но и в душе? Я вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются, и я ненавижу себя за это — за слабость, за то, что моё тело снова предаёт меня, молчит там, где я хочу кричать.
— Елена Морозова? — голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу женщину лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и усталыми глазами. На ней оранжевый жилет с надписью "Координатор", а лицо покрыто тонким слоем пыли. — Я Айше, главная по лагерю. Нам сообщили, что вы приедете. Журналистка, да?
Я киваю, пытаясь проглотить ком в горле. Мои щёки всё ещё влажные, и я чувствую себя дурой за то, что расплакалась прямо посреди лагеря.
— Да, — выдавливаю я, стараясь звучать профессионально. — "Городской вестник". Хочу написать о людях, о том, как вы помогаете.
Айше кивает, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она видела слишком много слёз, чтобы удивляться моим.
— Идёмте, — говорит она, указывая на одну из палаток. — Мы приготовили вам место.
Я иду за ней, таща рюкзак, и чувствую, как взгляды волонтёров скользят по мне. Палатка маленькая, из плотного серого брезента, внутри — раскладушка с тонким матрасом, ящик с бутылками воды и металлический столик. Айше указывает на раскладушку.
— Располагайтесь, — говорит она. — Сейчас принесут еду и воду. Отдохните. Завтра утром начнёте, я покажу, где работают врачи и волонтёры. Они вам расскажут, что нужно.
Я киваю, опуская рюкзак на пол. Через минуту волонтёр, молодой парень с усталым лицом, приносит мне миску с горячим супом и лепёшку, а рядом ставит пластиковую бутылку воды. Запах еды простой, но тёплый, и я вдруг понимаю, как сильно проголодалась.
— Спасибо, — шепчу я, и парень молча уходит. Айше смотрит на меня, её лицо смягчается.
— Отдыхайте, Елена, — говорит она. — Здесь тяжело. Но вы справитесь.
Она выходит, и я остаюсь одна в палатке, глядя на миску с супом. За брезентовыми стенами слышен гул лагеря — голоса, шаги, скрип тележек. Я сжимаю бутылку воды, чувствуя, как дрожат руки. Это мой шанс, моя история. Но глядя на уцелевшую больницу вдалеке, на её окна, которые блестят, как маяк в этом море руин, я не могу отделаться от чувства, что этот город изменит меня.
19 сентября 2021 года
Утро в лагере начинается с шума — голоса, скрип тележек, далёкий гул генератора. Я просыпаюсь на раскладушке, тело ноет от жёсткого матраса, а в горле всё ещё стоит пыль вчерашнего дня. Свет пробивается сквозь брезент, и я щурюсь, пытаясь понять, сколько времени. Мой телефон показывает шесть утра. Я лежу, глядя на серый потолок палатки, и собираю себя по кусочкам. Вчера я расплакалась посреди лагеря, как ребёнок, но сегодня не могу позволить себе слабость. Я здесь за историями, за репортажем, который докажет, что я могу. Это мой шанс, и я не упущу его.
Я встаю, натягиваю джинсы и футболку, проверяю диктофон в кармане. Снаружи лагерь уже бурлит — волонтёры таскают коробки, кто-то кричит, указывая на грузовик с водой. Я иду к центру лагеря, где вчера видела Айше, и замечаю её у большой палатки, где раздают завтрак. Она замечает меня и машет рукой, подзывая.
— Доброе утро, Елена, — говорит она, её голос хриплый, но тёплый. — Выспались?
— Немного, — отвечаю я, стараясь улыбнуться, хотя усталость тянет плечи вниз. — Когда можно начать?
Айше смотрит на меня, её глаза прищуриваются, как будто она оценивает мою решимость. Потом кивает.
— Сейчас покажу, где работают волонтёры, — говорит она, указывая на палатки впереди. — Но сначала вам нужно поговорить с врачами. Они — сердце этого лагеря. Особенно один, Артём Волков, хирург из России. Приехал почти сразу после землетрясения, спасает жизни, работает без остановки. Если хотите сильную историю, начните с него.
— Хорошо, — говорю, голос чуть дрожит. — Где его найти?
— В больнице, — отвечает Айше, указывая на уцелевшее здание. — Он почти живёт там. Но предупреждаю, он не любит журналистов. Говорит, они мешают. Так что… удачи.
Она улыбается, но в её улыбке есть усталость, как будто она знает, что я иду на непростой разговор. Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Артём Волков. Хирург, который спасает жизни. Моя первая история. Я поправляю рюкзак и иду к больнице.
Я шагаю через лагерь, пыль хрустит под ногами, а воздух тяжёлый, пропитанный запахом дыма и пота. Больница возвышается впереди, её потрёпанные стены кажутся слишком прочными среди обломков, как будто она отказалась умирать вместе с городом. Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она скрипит, пропуская меня внутрь. Запах ударяет мгновенно — едкий, металлический, смесь антисептика, крови и чего-то гниющего, что цепляется за горло. Я замираю на пороге, и тошнота подкатывает, горячая, липкая, как будто хочет вывернуть меня наизнанку. Я сглатываю, прижимая ладонь к губам, и заставляю себя дышать через нос.
Внутри — хаос, как будто ад вырвался наружу. Коридор переполнен: люди лежат на каталках, на полу, на старых матрасах, брошенных прямо на плитку. Кровь пятнами расползается по бинтам, по простыням, по рукам медсестёр, которые бегают от одного пациента к другому. Кто-то кричит — резкий, рвущий вопль, от которого волосы встают дыбом. Мужчина в углу, с забинтованной ногой, стонет, его лицо искажено болью, а рядом женщина, вся в пыли, шепчет что-то на турецком, сжимая руку ребёнка с окровавленной повязкой на голове. Я вижу, как медбрат тащит тележку с инструментами, и на ней — лоток, полный красных тампонов, пропитанных кровью, которая капает на пол, оставляя тёмные следы. Ещё один крик — высокий, почти нечеловеческий — раздаётся из-за занавески, и я слышу, как кто-то орёт: "Держите его, держите!" Мой желудок сжимается, тошнота подступает сильнее, и я прислоняюсь к стене, чувствуя, как холодный бетон врезается в ладонь. Я не могу это видеть, не могу это слышать, но я должна. Я репортёр. Я здесь за историей.
Я делаю шаг вперёд, стараясь не смотреть на лужу крови под каталкой, где лежит старик с серым лицом. Запах становится невыносимым — сладковатый, тошнотворный, как будто сама смерть пропитала воздух. Я сглатываю снова, мои пальцы дрожат, сжимая диктофон, но я заставляю себя идти.
Где-то впереди, за гулом голосов и стонов, я снова слышу русскую речь — резкую, отрывистую, как команда. Мужской голос, низкий, с лёгкой хрипотцой. Это он? Артём Волков? Мой пульс ускоряется, я поправляю рюкзак и иду на звук, пробираясь мимо каталки, где лежит женщина с забинтованным лицом, её пальцы дрожат, сжимая край простыни. Русские слова доносятся из-за зелёной занавески, натянутой в конце коридора. Я слышу обрывки: "…быстрее, чёрт возьми, держи крепче!" Голос звучит устало, но твёрдо, как будто его обладатель не знает, что такое сомнения. Это должен быть он. Кто ещё здесь, в этом хаосе, говорит по-русски?
Я подхожу к занавеске, её ткань мятая, с тёмными пятнами, которые я стараюсь не разглядывать. За ней — крики, нечеловеческие, рвущие, как будто кто-то разрывает себя изнутри. Я замираю, моя рука тянется к занавеске, но пальцы дрожат, отказываясь коснуться ткани. Крик становится громче, переходит в хрип, и я слышу звук, похожий на треск кости. Мой желудок сжимается, тошнота подкатывает горячей волной, и я прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержать её. Что там происходит? Я должна войти, должна найти его, но эти крики… они как ножи, вонзающиеся в голову. Я стою, парализованная, и ненавижу себя за это. Репортёр не должен бояться. Репортёр должен идти вперёд.
Внезапно занавеска резко отлетает в сторону, и из-за неё вылетает девушка — молодая, в заляпанном кровью халате, её лицо бледное, как мел, глаза широко раскрыты, волосы прилипли к потному лбу. В руках у неё — лоток, а на нём… Господи. Нога. Человеческая нога, чёрная, обугленная, с рваными краями, где плоть свисает, как тряпки. Кровь капает с лотка на пол, тёмная, густая, и я слышу, как она шлёпается, оставляя пятна. Девушка чуть не врезается в меня, её плечо задевает моё, и я отшатываюсь, спотыкаясь о каталку позади. Тошнота взрывается внутри, я не успеваю её сдержать — меня выворачивает прямо на пол, жёлчь обжигает горло, и я падаю на колени, кашляя, задыхаясь, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Лоток с ногой мелькает передо мной, пока девушка пробегает мимо, не замечая меня, её шаги эхом отдаются в коридоре.
— Зачем же они прутся сюда, такие слабые? — голос низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, доносится из-за занавески. Я поднимаю голову, всё ещё задыхаясь, вытирая рот рукавом. Мужчина стоит в проёме, где только что была девушка. Высокий, широкоплечий, в хирургическом халате, покрытом пятнами крови — свежей и засохшей, смешавшихся в тёмно-красные разводы. Его лицо — резкое, с острыми скулами, тёмные волосы прилипли к вискам от пота, а серые глаза смотрят на меня с холодным раздражением, как будто я — лишняя деталь в его мире. Руки в перчатках, тоже в крови, сжимают скальпель, и я вижу, как капля стекает с его пальцев на пол. Он выглядит измождённым, но в его осанке — стальная твёрдость, как будто он держит этот хаос на своих плечах.
Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он вдруг говорит что-то на турецком, быстро, резко, обращаясь ко мне. Я не понимаю ни слова, но его тон — как удар хлыста.
— Я русская, — выдавливаю, мой голос дрожит, слабый, как будто принадлежит кому-то другому. Я всё ещё сижу на коленях, пол подо мной липкий от моей собственной рвоты, и стыд жжёт сильнее, чем запах крови.
Он хмыкает, его губы кривятся в лёгкой усмешке, но в ней нет тепла — только усталость и что-то ещё, что я не могу уловить.
— Русская, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и его серые глаза задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. — Тогда зачем здесь? Зрелища ищешь? Или славы?
Его слова режут, как скальпель в его руке, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я встаю, шатаясь, цепляясь за каталку, чтобы не упасть. Мой рюкзак сполз с плеча, диктофон всё ещё в руке, и я сжимаю его, как спасательный круг.
— Я журналистка, — говорю я, стараясь звучать твёрже, но голос всё ещё дрожит. — Из "Городского вестника". Приехала писать о людях. О тех, кто здесь помогает.
Он смотрит на меня, его взгляд тяжёлый, как будто он видит меня насквозь. Потом отворачивается, бросая через плечо:
— Помогаешь, когда можешь держать себя в руках. А не когда блюёшь на пол, добавляя работы другим, которой здесь хоть отбавляй. Не забудь за собой убрать.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже поворачивается к занавеске, его фигура скрывается за ней, и я слышу, как он снова что-то говорит на турецком, резко, командно. Крик за занавеской возобновляется, ещё громче, и я чувствую, как мои колени подгибаются. Я хочу бежать, хочу вырваться из этого ада, где кровь, крики и эта чёрная нога всё ещё стоят перед глазами. Но я не могу. Я должна с ним поговорить. Должна взять это интервью. Даже если этот мужчина, с его хриплым голосом и холодными глазами, прав, и я слишком слабая для этого места. Я вытираю лицо рукавом, сжимаю диктофон и делаю шаг к занавеске, не зная, хватит ли мне сил отодвинуть её.