Глава 11

Пять лет спустя...

Красный чемодан — это была моя главная ошибка. Нет, не так. Моя главная ошибка — это то, что я, будущий врач, оказалась полной дурой в вопросах логистики.

Самолёт из Еревана улетел без меня. Просто взял и улетел, пока я доказывала сотруднице аэропорта, что её понимание правил перевозки медицинских жидкостей противоречит Женевской конвенции. В итоге я, амбициозная студентка-медик, стояла на обочине грузинской трассы под проливным дождём, волоча за собой этот чёртов багровый гроб на колёсиках.

Затор машин был такой, что даже улитки выглядели бы нетерпеливыми. А мне нужно было успеть на автобус. Тот самый, последний, который увезёт меня домой, в Россию, к нормальной жизни, а не к этому мокрому асфальту. И тут меня переклинило. Не просто псих взял, а именно переклинило. В голове что-то щёлкнуло.

Какого-то черта, я решила обойти пробку пешком. Через лес. С чемоданом. В белых кедах и розовом платье.

Минут через двадцать этого марш-броска я поняла, что анатомия грузинского леса отличается от учебной топографии наличием грязи, колючек и людей с автоматами. Сначала меня взяли грузины. Они были вежливыми, все же не каждый день увидишь такую сумасшедшую блондинку, как я. Думаю я смогла удивить даже их, они то за свою службу чего только не насмотрелись. Потом сразу появились наши. Такое чувство, что они до этого сидели с попкорном и наблюдали что я буду делать дальше. И вот тут стало совсем не весело. Они действовали чётко, как и положено с нарушителями.

— Стоять! Руки! — орал кто-то из кустов.

Я не остановилась, продолжила свой путь, на нужную сторону наплевала окончательно. Я была зла. Мокрая, грязная, опаздывающая и абсолютно уверенная в своей правоте. Я продолжила тащить чемодан, потому что он мой.

— Женщина, вы нарушаете границу! — кричали уже ближе. — Мы будем вынуждены стрелять.

— Я гражданка России и ничерта не нарушаю, просто иду домой! — рявкнула я в ответ, разворачиваясь вместе с чемоданом, как балерина с гирей.

Чуть не расстреляли. Серьёзно. Прицелы щёлкали так громко, что перекрыли шум дождя. И знаете, что я почувствовала? Не страх. Бешенство. Чистое, дистиллированное, медицинское бешенство. Меня чуть не убили из-за того, что я хотела успеть на автобус! Это возмутительно!

И тут из мороси возник силуэт. Широкие плечи, фуражка, взгляд, от которого хочется либо вытянуться по стойке смирно, либо спрятаться под стол.

— Опустить оружие, — голос был низким, спокойным и до боли знакомым. — Я беру её на себя.

Лёша.

Пять лет. Пять лет я не видела этого человека. Пять лет назад он был моим первым. Моим единственным, если честно. А потом мы расстались, потому что обстоятельства так сложились и он от меня так легко отказался. Он бросил меня, я не стала нявязываться. Ключ от своего разбитого сердца, я просто выкинула.

Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Мокрую, злую, с красным чемоданом, похожим на место преступления. В его глазах читалось всё: узнавание, облегчение, раздражение и та самая, чёрт возьми, доброта, которую он всегда прятал за маской брутального мачо. И сейчас он вел меня под своим конвоем. Остальные расформировались спереди и сзади, на приличном расстоянии. Словно я опасная преступница. Как же вы меня все бесите...

— Документы с собой? — спросил Леша, когда мы остались одни в служебном помещении, после того как меня обнюхала собака и Лёша проверил меня и багаж этой штукой специальной на наличие хрен знает чего. Возможно бомбы.

— В сумочке, — буркнула я, дрожа от холода и адреналина. — Вместе с остатками моего достоинства.

Допрос был неизбежен. И это было хуже, чем сдавать патологическую физиологию. Потому что на экзамене ты отвечаешь профессору, а здесь — мужчине, который знает, как ты стонешь и какую музыку слушаешь, когда грустишь.

— Почему вы пытались пересечь государственную границу вне пункта пропуска? — спрашивал он, глядя в протокол, а не на меня.

— Потому что я идиотка, Алексей Викторович, — выплюнула я, обращаясь к нему по имени отчеству. — Потому что я опоздала на самолет, а потом опаздывала из-за пробки на автобус. Дождь ещё лил, а моя нервная система отказалась воспринимать реальность. Довольны?

Он поднял глаза. Посмотрел долго. Тяжело.

— Нет, — тихо сказал он. — Не доволен.

И тут меня накрыло. Все эти часы напряжения, страха, злости, дождя и унижения сложились в один ком. Я начала качать права. Громко. Эмоционально. Несправедливо. Даже рипомнила, что пять лет назад он тоже был таким же безразличным…

А потом замолчала. Задохнулась, после потока негатива, что съедал меня из нутри. И расплакалась. С соплями, всхлипываниями, размазанной тушью и полным ощущением абсолютной, тотальной безысходности. Автобус ушёл. Я мокрая. Я нарушительница. И передо мной сидит Лёша, и я не знаю, плакать мне дальше или ударить его этим красным чемоданом.

Он молча встал. Подошёл. Не обнял — не тот случай и мы уже никто друг другу. Просто поставил на стол передо мной кружку горячего чая с лимоном.

— На автобус ты опоздала, — сказал он спокойно, отходя от формальностей. — В камеру я тебя не отправлю. Побудешь пока у меня, на служебной квартире.

Я подняла заплаканные глаза. Хотела отказаться. Гордость, принципы, тяжёлый характер, всё при мне. Годы стерли мои нежные качества. Но выбора не было. Камера или Лёша. Дождь или крыша. Обида или тепло.

— А завтра? — хрипло спросила я.

Он помолчал. Посмотрел куда-то в сторону. И кажется колебался с каким-то решением.

— Завтра тебя временно не пропустят ни туда, ни сюда, — произнёс он ровным голосом. — Оформление. Проверки. Придётся задержаться. На пару дней. Может, больше. Постараюсь уладить все. Но ничего не обещаю.

Я уставилась на него. Он выдержал взгляд. Серьёзный. Требовательный. Добрый. Врет или нет? Глупости, незачем ему врать в таких вещах. Я ему не была нужна тогда, значит и сейчас возиться не будет. Просто по старой памяти решил помочь.

Обида на него никуда не делась. Она сидела где-то под рёбрами, старая, ноющая, живая. Но ещё там сидело что-то другое. Что-то, что заставило меня взять эту кружку чая и сделать глоток.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Спасибо. Но учти, Алексей Викторович. Это ничего не значит.

— Знаю, — ответил он. И в уголке его губ мелькнула тень улыбки. — Чай остывает, Люсь. Пей.

И я пила. Горячий, сладкий чай. Рядом с пограничником, который когда-то был моим первым мужчиной, а теперь стал моим временным тюремщиком и спасителем. За окном лил дождь. Автобус давно уехал. А я была здесь. Злая, уставшая, обиженная. И почему-то, вопреки всем принципам и здравому смыслу, впервые за этот бесконечный день, чувствовала себя в безопасности. Рядом с ним.

Квартира оказалась спартанской. Никаких плюшевых медведей, никаких запах лаванды или романтического полумрака. Чистота, порядок, армейский минимализм. Пахло мужским одеколоном, старой бумагой и чем-то неуловимо родным, от чего внутри всё сжалось в комок. Я ненавидела это чувство. Ненавидела то, как мое тело помнит этот запах, пока разум кричал «стоп».

— Ванная там, — Лёша кивнул на дверь в конце коридора, не глядя мне в глаза. Он снял фуражку и повесил её на вешалку с привычной, отработанной точностью. — Полотенца чистые. Фен работает. Я поставлю ужин. Тебе нужно поесть.

— Я не голодна, — автоматически отрезала я, хотя желудок скрутило так, что хотелось выть.

Он остановился, положив руку на косяк двери. Наконец посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни укора, ни желания. Только усталая констатация факта.

— Люсь, ты дрожишь. Иди в душ. Это не просьба, это рекомендация, если угодно. Ты же будущий врач, должна понимать: гипотермия и стресс требуют восполнения ресурсов.

Я фыркнула, слов каких нахватался, но послушно пошла. В ванной, под горячей водой, смывая с себя грузинскую грязь и собственный позор, я позволила себе минуту слабости. Просто минуту. Я закрыла глаза и представила, что это его руки касаются моей спины, а не жесткая струя душа. Но тут же одёрнула себя. Нет. Хватит. Я видела слишком много вскрытий, чтобы верить в сказки о вечной любви. Любовь — это биохимия, которая проходит. А вот предательство и боль остаются шрамами навсегда.

Когда я вышла, закутанная в мужской махровый халат, на кухне уже стояла тарелка с горячим супом и кусок хлеба. Лёша сидел за столом, листая какие-то документы. Он переоделся в простую чёрную футболку и джинсы. Без формы он казался моложе, но ещё более чужим. Волосы в которые я когда-то запускала свои пальцы, были сбриты в простую армейскую причёску.

Я села напротив, стараясь держать дистанцию. Ела молча, демонстративно быстро, чтобы покончить с этим «домашним уютом» как можно скорее.

— Спасибо, — буркнула я, помыв тарелку. — Вкусно. Но давай сразу проясним правила игры, Алексей.

Он отложил бумаги и сложил руки на столе. Жест спокойный, властный.

— Слушаю.

— Я здесь временно. По форс-мажору. — Я говорила чётко, как на защите диплома. — То, что ты меня приютил — это акт гуманизма, за который я благодарна. Но не путай это с прошлым. Той девочки, которую ты знал больше нет... Она окончательно умерла в морге третьего курса, когда я поняла, что человеческое тело ломается легче, чем обещания.

Лёша слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как напряглась челюсть.

— Поэтому, — продолжила я, чувствуя, как адреналин снова разгоняет кровь. — Никаких намёков. Никаких «а помнишь, как мы...». Никаких попыток сыграть на ностальгии. Я не та, кто раздвинет перед тобой ноги только потому, что ты накормил супом и дал крышу над головой. Мои границы теперь обозначены чётче, чем линии на топографической карте. Ясно?

Повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене.

Лёша медленно выдохнул. Он не стал спорить. Не стал говорить «ты всё неправильно поняла» или «я тогда был молод и глуп». Он просто принял мой удар.

— Ясно, — тихо сказал он. Голос был ровным, без эмоций. — Твои границы приняты к сведению. Я не собираюсь ничего требовать или напоминать. Ты взрослый человек, Люсь. И врач. Я уважаю твою позицию.

Он встал и пошёл в сторону комнат. Проходя мимо, он на секунду замер. Не коснулся меня. Просто стоял рядом, и от него веяло таким теплом, что мне захотелось заплакать снова. Но я сдержалась. Слабачка!

— Спальня — первая дверь слева, — сказал он, не оборачиваясь. — Я буду в гостиной. Если понадобиться помощь... или просто станет страшно...

— Мне не будет страшно, — ответила я в спину, слишком резко.

— Знаю, — усмехнулся он горько. — Ты храбрее меня.

Он ушёл в гостиную, закрыв за собой дверь. Я осталась одна на кухне. В тишине. В безопасности. И впервые за пять лет поняла, что моя броня, которую я так тщательно ковала в учебных аудиториях и моргах, дала трещину. Не потому, что он хотел меня соблазнить. А потому, что он даже не пытался. Он просто был рядом. И этого было достаточно, чтобы старые раны заныли с новой силой.

Я пошла в спальню, переоделась и легла на кровать, пахнущую им, и уставилась в потолок. Завтра будут проверки, допросы, что-то ещё. А сегодня... Сегодня я просто позволю себе существовать. Без иллюзий. Без надежд.