35

Операцию назначили на вторник. До нее прошло несколько дней, прежде чем врач, наконец, обрадовал меня тем, что неизвестность разрешилась и я вскоре окажусь на операционном столе в качестве пациента.

— Конечно, Светлана Михайловна, просто нам не будет, — Аркадий Львович хмурился, глядя на мой снимок, стоя у кровати.

Позади него толпились другие врачи, с умным видом кивающие друг другу и негромко переговаривающиеся между собой. Как мне было это знакомо — вся эта больничная атмосфера, обсуждение диагнозов, тактики лечения, реабилитации… Только я теперь сама в роли пациента. Достаточно непростого, как я могла понять при взгляде на снимок. И это вызывало определенную тревогу. Мне совершенно не хотелось остаться хромоножкой навсегда, не иметь возможность пройти летящей походкой, надеть каблуки или танцевать до одури, когда захочется.

— Никаких волнений у нас по поводу вас нет, — добавил мой лечащий врач, — мы справимся, вы женщина молодая, организм крепкий, все будет хорошо. А там дальше уже все будет от вас зависеть — реабилитация — дело такое, тут или жалеешь себя, или через боль достигаешь результат. Впрочем, что я тут распинаюсь, вы моя коллега, и сама все понимаете. Напоминать, что накануне легкий ужин до двадцати ноль-ноль и утром не есть и не пить, я надеюсь, необходимости нет? Лишние волнения бы вот исключить. Все понятно?

Я кивнула, улыбаясь. Невозможно было всерьез воспринимать этого доктора, похожего на доброго дядюшку из детского фильма — кругленького, невысокого роста, с огненно-рыжими кудрями на голове, похожего на осколок солнышка. Ярко-голубой костюм оттенял его синие глаза, и я была уверена, что от недостатка женского внимания, несмотря на комичную внешность, этот мужчина не страдает. Харизма его, казалось, так и била ключом.

— Я все поняла, Аркадий Львович, все выполню в лучшем виде, — отрапортовала и отсалютовала я в ответ.

— Но премедикацию мы все ж назначим, — пробурчало «солнышко», подозрительно оглядев мои пакеты с апельсинами.

Врачи вышли в коридор, обсуждая мой случай и тактику операции, а я откинулась на подушку, пытаясь расслабиться. Страшно. Как не волноваться? Это ж мне завтра будут эти добрые доктора Айболиты чинить ножку, как бедному зайчику из сказки. И я надеюсь, что потом буду также скакать по дорожке.

Время до обеда тянулось медленно. И казалось, что стрелки часов, висящих над дверью, налились свинцом и еле-еле переползают с одной отметки на другую, отсчитывая минуты и часы.

Сегодня я наконец решилась позволить прийти Роме. Долго думала, так сказать, обсасывала всю эту ситуацию у себя в голове, пыталась осмыслить со всех сторон, поставить себя на его место и на место Арсения, крутила так и эдак и всячески выходило, что я накосячила по-крупному. Если б я тогда взяла просто чью-то сперму из базы доноров, обратилась к коллеге и провела искусственную инсеминацию, то всей этой ситуации б сейчас не возникло. Вполне вероятно, что мы с Ромой даже могли б попробовать строить отношения, в которых третьим важным звеном был Арсений. И я готова была родить еще малыша… Только теперь вот я не знала, как мне поступить.

Мария Александровна, мама Сережи, едва узнав о случившемся, примчалась в больницу и едва душу из Аркадия Львовича не вытрясла, требуя подробностей. Терапевт на пенсии, она интересовалась всей передовой медициной, много читала и изучала современные тенденции в лечении пациентов, поэтому словно львица бросилась на спор с травматологом, и он даже с обидой высказал мне, что с такими мамами еще не встречался. Мол, она ставит под сомнение его авторитет и опыт. Мне даже пришлось успокаивать его и заверять, что Мария Александровна просто волнуется и хочет держать руку на пульсе.

И вот как мне сказать ей, что Арсений ей не внук? Это погасит ее внутренний огонь навсегда. Просто убьет ее… Она ведь видела в нем Сережу, надеялась, что сын пойдет по стопам отца.

Никак не выходило придумать. Просто сказать ей, что ничего не изменится — это солгать. Конечно, изменится. Едва Рома начнет общаться с сыном как отец, тот потянется к нему, а образ Сергея, который моими стараниями сложился у мальчика, забудется. Человек мертв. Сам он никогда о себе не напомнит, только наши слова и воспоминания о нем создают в мыслях мальчика представление о папе. О придуманном мною папе.

До сегодняшнего дня я менжевалась, боясь разговора с Ромой. Сложного. И психологически была к нему не готова, но тянуть дальше нельзя. Нужно решить все сейчас, мало ли что могло пойти на операции не так… Люди иногда умирают, даже самые здоровые. Я, конечно, очень надеялась выжить, но малая толика процента погибнуть существовала, и следовало проговорить все сейчас.

Семенов сказал, что заедет к шестнадцати, чтобы успеть в часы посещений. И я ждала его с трепетом, словно девственница на первом свидании. Внутри застыл какой-то кисель из тревоги и ожидания, клубком расположившись в животе и заставляющий вздрагивать всякий раз, когда в коридоре раздавались чьи-то шаги.

Пришлось даже включить телевизор, чтобы какая-нибудь мозгососущая передача переключила внимание на себя. Залипнув на обсуждение жизни некой алкашки, я даже не заметила, как маленькая стрелка остановилась на четырех, а большая на двенадцати. В дверь постучали, а следом она распахнулась, являя мне блестящего адвоката, явившегося, видимо, с работы. В костюме с иголочки, свежевыбритый, с модной прической, ухоженный, даже, я б сказала, холеный — он вошел в палату, занимая все мое внимание.

— Привет, — по губам Ромы скользнула улыбка.

— Привет, — выдохнула я в ответ напряженно, стараясь подтянуться на подушке повыше и неловко соскальзывая локтями.

— А я тебе апельсины принёс, — мужчина поднял сетку с фруктами, иронично сверкнув глазами при виде уже лежавших на подоконнике оранжевых плодов. — Вижу, ты тут коллекцию собираешь.

— Есть такое, — напряжение никак не отпускало, и я поежилась, стараясь сбросить противный холодок с кожи. — Поговорим?

— Поговорим, — положив сетку с фруктами на подоконник, Рома взял стул, развернул его к кровати и сел напротив меня. — Я за этим и пришел.