34

Долгих пять дней я провела в отделении реанимации и уже готова была выть от безызвестности и невыносимой тревоги за сына. Как он там без меня? Одно дело — отправить его к бабушке с дедом и иметь возможность в любую минуту сесть в машину и доехать до них, совсем другое — лежать в изоляции от социума и пялиться в потолок днями и ночами, ожидая рассвет с затаенной надеждой, что меня наконец переведут в отделение травматологии, куда пустят родителей и Арсения. Телефон, как я ни уговаривала врачей, мне не давали, объясняя это заботой о моем здоровье. Мол, нечего пялить глаза в экран, успеешь еще насмотреться, а пока лежи и отдыхай, спи и мечтай о том, когда встанешь на ноги здоровая.

На ноги… Когда я еще смогу это сделать в результате моих травм, я не знала. Травматолог сказал, что бедренная кость сломана со смещением, без оперативного вмешательства не обойтись, и как только позволит мое состояние, они сделают из меня железного человека. Потом долгий путь реабилитации, ходьба с костылем, о работе лучше в ближайшее время и не мечтать, как и о долгих пеших прогулках. И вообще о прогулках. Слишком много крови потеряно, слишком сложные повреждения.

Я понимала, что мне просто очень повезло, ведь в той аварии, как удалось выяснить у медсестры, погибло пять человек. Слава богу, детей и беременных среди них не оказалось. А всему виной резко затормозивший водитель, которому показалось, что в пелене дождя перед ним корова. Может, она и была там посреди дороги, кто ее знает, только родственникам погибших от этого не легче.

Наконец, утром пятого дня пришедший реаниматолог, тот самый Олег Борисыч, обрадовал, что после всех планерок наконец переводят меня в отделение, где выдадут человеческие трусы, телефон и прочие радости, запрещенные в реанимации.

Новость окрылила. Я с нетерпением ждала, когда же за мной придут, вспомнив, как это было в детском садике, где к концу дня дети ждали родителей, чуть ли не у двери подпрыгивая от нетерпения.

Папа встретил меня у дверей отделения, едва меня доставили на лифте на первый этаж. Он позаботился об отдельной палате, где были все удобства — санузел, холодильник, телевизор и — о боги! — телефон. Правда, не мой, умерший, видимо, вместе с машиной, а новенький, в коробке, с восстановленной сим-картой, лежащей тут же в картонном конверте.

— Ну ты и напугала нас, Светуль, — прогудел папа, прижимая меня к себе с таким трепетом, словно я была хрустальной вазой.

Сердце его билось гулко и размеренно, и я ощутила, как в углах глаз закипели слезы, едва прижалась к нему, обвив руками крепкий торс. В груди запекло от радости, горло сдавило, и я уже не сдержалась, всхлипывая, выплакивая свой страх самому близкому мне человеку.

— Ну будет, будет, — прогудел он, стараясь лишний раз не тревожить меня, зная об уже сделанных операциях и еще предстоящей. — Ты боец, моя маленькая! Стойкий оловянный солдатик!

— И такой же одноногий, — грустно пошутила я. — Вероятно, в ближайший год мне придется жить у вас и быть нахлебницей.

— Боишься, что мы не прокормим прожорливую дочь? — усмехнулся папа, похлопав меня по плечу. — Не переживай, Светуль, главное сейчас — восстановиться. Арсюхе ты нужна здоровой матерью, поэтому сколько нужно, столько и будешь лечиться и восстанавливаться.

Спазм снова сдавил горло. Какой же он у меня хороший! Лучший папа на всем свете!

— Домой хочу, — пожаловалась я ему, устроившись на подушке и глядя, как мой огромный отец легко двигается по палате, раскладывая принесенные вещи и продукты.

— А уж мы-то как хотим тебя побыстрее домой. Особенно Арсений.

Папа обернулся, и я увидела какое-то странное выражение его лица. Что случилось?

— Как он? Переживает? Что вы ему сказали? — голос дрогнул, едва я представила, что мой мальчик мог остаться сиротой.

— Переживает, — коротко отозвался в ответ. — И не только он.

— Ну, мама у нас известный паникер, — грустно хмыкнула я. — Удивляюсь, что не она сюда примчалась, а ты.

— Я не о маме сейчас, Свет.

Папа подвинул к кровати стул, царапнув ножками о пол, уселся на него и взглянул в мои глаза с каким-то вопросом.

— А о ком? — неловко двинувшись и ощутив боль в послеоперационной ране, я поморщилась, кладя руку поверх повязки.

— О Романе. Знаком тебе человек с таким именем?

— Рома был у вас? — севшим голосом выдохнула я, чувствуя, как брови мои ползут вверх, и с напряжением ожидая ответа.

Зачем? Что ему надо? Он итак уже принес столько боли, и я не говорю о физических страданиях, что мне не хотелось не только видеть, даже слышать о нем.

— Был, Света, — подтвердил папа. — И у нас состоялся очень серьезный разговор с ним. У меня к тебе масса вопросов, на которые, я надеюсь, со временем ты сможешь ответить.

Внутри меня будто что-то оборвалось. Ну конечно! Теперь он хочет настроить против меня моих же родителей! Вот что за человек!

— Не надо делать вид оскорбленной невинности, — внезапно смягчился отец, отчего в уголках его глаз собрались морщинки. — Напрасно ты думаешь, что Рома против тебя что-то затевает. Как раз наоборот, он чувствует свою вину, переживает, звонит раз сто на дню, чтобы узнать о твоем состоянии.

— Вот только не надо сейчас делать из него паиньку! — буркнула я, отворачиваясь. — Он не такой!

— Ну что-то ты ж в нем нашла, — улыбнулся папа. — И, хочу тебе сказать, нам с мамой он тоже понравился. Вам просто надо спокойно поговорить и выяснить все без претензий друг к другу. Как взрослые люди, Света. Не как обиженный подросток, против которого весь мир. Весь мир за тебя.

Нам не дали договорить. Пришла медсестра с полным лотком шприцов с лекарствами для меня, сказала папе, что часы посещения завершились, и ему пора покинуть больницу.

Мы наскоро попрощались, и я, оставшись одна, смогла, наконец, воткнуть сим-карту в телефон и загрузить сохранённые данные со своего аккаунта. Соцсети тут же взорвались сотнями сообщений. Писали пациентки, знакомые, одноклассники, только один контакт, интересовавший меня, молчал.

Он был в сети сегодня буквально минуту назад, и я с напряжением рассматривала его аватар, размышляя, как у него хватило наглости поехать к моим родителям и что-то им рассказывать. Просто уму непостижимо! А главное, что теперь мне придется оправдываться, хотя в моей версии событий оправданиям вообще не было места. Я считала, что мой поступок, конечно, не красил меня как врача, но как человека в острой стадии горя оправдывал. Но внутри все равно затесалось какое-то неприятное сосущее чувство, будто я совершила что-то постыдное, и теперь следовало грызть себя, оправдываться в своих и чужих глазах и придумывать отговорки. Почему все так?

«Привет! — пришло сообщение от него. — Рад видеть, что ты в сети. Я там наговорил тебе много, прости меня. Был неправ. Могу я прийти к тебе завтра?»

Сердце пропустило удар, потом забилось как сумасшедшее, к щекам прилила кровь, я даже приложила ладони к ним, ощущая, как волнение затапливает с ног до головы. Что мне ответить?