33

Я умерла. Иначе объяснить свои ощущения невозможно. Умерла и попала в ад. Так плохо никогда еще не было. Кажется, что болела каждая клеточка моего тела. Глаза будто налились свинцом и не желали открываться, а когда я их все же умудрилась разлепить, то поняла, что вижу плохо — мир расплывался, да и смотреть, честно говоря, было не на что — белая стена и белый потолок — это все, что оказалось доступно моему взору.

Любование видами, конечно, было последним, чего мне сейчас желалось. Информация. Хоть какая-то о бедной Свете, попавшей волею судьбы в страшную передрягу и оставшуюся живой — вот то самое, о чем звенела единственная моя мысль.

Писк приборов за головой сообщил, что я еще жива, но жизнь моя держалась волею врачей-реаниматологов и поддерживалась аппаратом ИВЛ, трубка от которого жутко мешала сейчас.

— Зайцева пришла в себя! — крикнул кто-то женским голосом издалека. — Олег Борисыч!

Суета, начавшаяся вокруг меня, всколыхнула волну воспоминаний о моем студенческом прошлом — пару раз в мыслях мелькало желание стать анестезиологом-реаниматологом, но акушерство пересилило эту тягу. К счастью. Тяжелая профессия. Ангелы в белых халатах — это про них.

После того, как грузный мужчина, выглядевший в моих близоруких глазах расплывшимся пятном, избавил-таки мой организм от мешающей трубки, и я сделала судорожный вдох, опаливший легкие огнем, стало легче. Чуточку. Самую малость. Боль никуда не исчезла, разливаясь по телу пульсирующими волнами, сосредоточенными в районе груди и правого бедра, а также головы, больше всего похожая на жуткое похмелье.

— Ну что, голубушка, — прогудел тот, кого назвали Олегом Борисовичем, — сегодня — твой второй день рождения. Осколок ребра проткнул легкие и перикард, вовремя тебя довезли. По сравнению с этим сломанное бедро и ЧМТ — просто царапины. Сейчас позовем травматологов, пусть смотрят и решают, что они делать планируют с этим. Но не сегодня точно. Полежишь у нас, отдохнешь, Ксюша сейчас тебе промедольчик уколет, чтоб полегчало. Ферштейн? А, забыл сказать, челюсть тоже сломана, так что сильно рот не разевай. Лечить ее все равно сейчас нейрохирурги не разрешат, поэтому будь паинькой. Целоваться пока не разрешено! А то знаю я вас, девчонок, чуть что — сразу с поцелуями лезете.

Целоваться! Это вообще последнее, о чем бы я думала. Волшебное слово «промедол», прозвучавшее из уст врача, заставило меня обрадоваться сильнее известию, что я выжила после тампонады сердца (грозное состояние с высокой летальностью — прим.авт).

— Спасибо! — прошептала, стараясь не шевелить челюстью, которая, как оказалось, тоже болит.

Есть ли хоть одна часть меня, которая осталась неповрежденной?

Медсестра пришла с лотком, который я различила по металлическому блеску, забренчала чем-то, затем сделала мне благословенный укол, от которого пульсирующие болезненные волны постепенно начали отступать. Меня заклонило в сон, ощущения возникли, что я на море, лежу на надувном матрасе, который качается туда-сюда. Даже как будто шум воды начал раздаваться откуда-то. Сознание недолго балансировало на грани сна и яви — вскоре я уплыла в мир морфея, успокоенная лекарством.

Следующее пробуждение оказалось таким же болезненным. Судя по темноте в палате, была ночь, свет доносился только из коридора, оттуда же слышались голоса медсестер, негромко переговаривающихся между собой, да писк аппаратов других пациентов отделения реанимации.

И снова укол. И снова сон.

Мне хотелось, чтобы быстрее настало утро, чтобы пришли врачи и сообщили, когда мне можно будет увидеть сына. Я ведь летела к нему, моему маленькому сладкому мальчику, чтобы укрыть крылами, защитить от невзгод, от боли, которую принес ему Рома. Но теперь когда я смогу его увидеть? Если сама оказалась на грани жизни и смерти, сломанная в буквальном смысле и переносном, раненая в самую душу тем, которого я считала лучшим человеком на Земле…

Следующий день не принес новостей. Врачи были у меня, но все они отвечали одно и то же — мое состояние сейчас не позволяет оперировать, критическая потеря крови, удаленная селезенка, прооперированное сердце и легкое, низкий гемоглобин и черепно-мозговая травма не давали им возможности лечить более легкие повреждения. Челюстно-лицевой хирург только порадовал — он скрепил место перелома проволокой, чтобы отломки не расходились, пообещав заняться основательно моей челюстью сразу же, как станет ясно, что мне легче. А мне обязательно станет легче. Мне есть ради чего жить, вернее, ради кого. И я обязательно выкарабкаюсь!

***

Три дня. Ровно столько Рома выжидал, прежде чем набрать номер Светиного телефона. Отключен. Это было очень странно. Он был уверен, что либо сам Арсений, либо его бабушка, которая в итоге увидела внука с посторонним мужчиной и увела его в дом, рассказали Соколовой о случившемся. Честно говоря, Рома пожалел почти сразу же, как стал способен здраво размышлять, без примеси гнева, и понял, что поспешил, ведь сейчас было не то время, чтобы пытаться расположить к себе сына — слишком мало они знакомы, слишком сильно в малыше убеждение, что его папа — умерший Светин муж, и наверняка образ отца воссоздан самый светлый. Понятно, что парень воспринял в штыки информацию. Но вот почему его мамочка молчит — это огромный вопрос.

Рома позвонил еще раз. И еще. И каждый раз ему отвечали, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Вот так. Она что, номер сменила? Уехала куда-то вместе с ребенком? Добравшись после работы до дома Светы, Рома посидел в машине, задумчиво разглядывая приходящих с работы людей, уставших, с сумками продуктов, опущенными плечами и грустными лицами. Так ведь вся жизнь проходит — мечтаешь стать кем-то крутым, полететь в космос, например, сделать какое-то открытие, а потом становишься простым рабочим или менеджером и ходишь от звонка до звонка на службу, возвращаясь домой только для того, чтобы провести ночь, а утром опять уходишь работать. И у него такая же жизнь. Как хомяк в колесе — бежишь куда-то, кажется, что цель близко, а на самом деле цели уже нет, просто тупое существование.

Хлопнув дверцей автомобиля и поморщившись от этого звука, Семенов зашагал к подъезду и набрал номер домофона.

Никто ему не ответил. И это было странно. Он знал, что Света заканчивает работу в шестнадцать. Даже если предположить, что она задержалась по какой-то причине, то в девятнадцать должна быть дома уже. Может, уехала к родителям? Лето, духота в городе, а в станице хорошо, свежий воздух, речка близко, небо ночами звездное, так и хочется загадать желание, когда увидишь яркую падающую точку.

Но на всякий случай мужчина поднялся к двери и безуспешно звонил и стучал в нее, пока из соседней квартиры не выглянула пожилая женщина.

— А Светланы нет, — сказала она. — Не появлялась с воскресенья. Я ее видела, когда она к родителям поехала, сказала, к сыну. Наверное, там и осталась, чего в городе делать, жара такая! А вы по делу к ней или по какому вопросу?

— По работе, — буркнул Роман, но затем чуть смягчился. — Спасибо вам, — сказал уже более мягким тоном. — До свидания.

На лифте он не поехал, спустился по лестнице, и в машине опять задумчиво смотрел на зажигающиеся окна в квартирах, размышляя, ехать в станицу сейчас или уже отложить на завтра. Вероятно, Света просто специально решила позлить его, наказать таким образом за своеволие. Только он был в полном праве поступить так, как поступил. И не ей его осуждать.

Заведя мотор, Рома вырулил из тесного дворика и поехал по направлению к своему дому, но на середине пути передумал. Не такое уж позднее время, чтобы не попробовать поговорить. Откладывать на завтра это — просто затягивать, а уж этого он вообще не любил, поэтому развернулся и направился к выезду из города.

Дорога в этот час буднего вечера оказалась почти пустой, поэтому доехать на мощном автомобиле удалось довольно быстро. Заруливая в знакомый переулок, Рома отчего-то разволновался, даже ощутил, как вспотели ладони и вытер их бумажной салфеткой, лежащей в бардачке. Он не сразу решился выйти, сидя за рулем и ощущая, как бьется сердце. Даже на самых сложных процессах мужчина не ощущал такого волнения, был всегда сосредоточен и холоден. Но тут дело касалось его сына, их общего будущего, и не хотелось еще раз напортачить.

Коснувшись звонка на воротах, Рома сунул руки в карманы и замер, разглядывая носы своих туфель. Так и не переоделся с работы — в строгом костюме и кожаной обуви в плюс тридцать смотрелся, наверное, белой вороной, ведь большая часть краснодарцев старалась надевать минимум одежды в этот период.

— Да? — распахнувшаяся дверь явила отца Светланы, который замер, сверху вниз разглядывая гостя. — Добрый вечер, вы к кому?

— Добрый вечер, — немного стушевавшись, ответил Семенов. — Света у вас?

Он не ожидал, что отец у Соколовой двухметрового роста. В кого ж она сама такая коротышка?

— Света? — бугай нахмурился.

Рома мысленно поежился. Именно так он себе стоматологов в детстве и представлял — огромные дядьки с ручищами размером с чайник.

— Светы нет, — ответил Михаил Петрович, и в этот момент сзади на него налетел маленький ураганчик, вцепившись в ногу.

— Деда, а кто пришел? — спросил Арсений, выглядывая за ворота и ойкнул: — Дядь Рома?

— Ты его знаешь? — дед положил ручищу на макушку внука, не давая ему выскользнуть наружу. — Что за дядь Рома?

— Это… Ну, он мамин друг… Наверное… — замялся Арсений, внезапно отступив назад.

— Так, погоди-ка, — прищурился Михаил Петрович, — так это из-за тебя Света в аварию попала, что ли?

В следующий миг Рома ощутил тяжелую ладонь на своем плече, а затем его бесцеремонно втащили во двор.

— Ну давай, папаша, рассказывай, а то мы тут с матерью уже поседели за эти дни! — рявкнул отец Светланы, грозно сверкая глазами. — Арсений, зови-ка бабушку!