Глава 11

Кира

Сотни иголок впиваются в спину. Распарывают кожу. Пускают кровь.

Жар лавой спускается от шеи и до самой поясницы. Поражаюсь, почему небеса до сих пор не ударяют в меня молнией, ведь врать нехорошо. Так учила всегда мама. Так говорил и отец.

Выдыхаю резко и не решаюсь поднять подбородок. Смотрю куда угодно – только не в Пашины глаза. Сначала упираюсь взглядом в его белые кроссовки с коричневой полосой сбоку. Цепляюсь за кожаный ремень стильных брюк с идеальной стрелкой. Утыкаюсь в судорожно дернувшийся кадык. Сама тоже сглатываю.

– Я звонил.

Взрывает ненадолго опустившуюся тишину Паша, а я принимаюсь лихорадочно рыться в сумке. Выуживаю из ее недр телефон, неловко тапаю по дисплею и лично убеждаюсь – четыре пропущенных.

В очередной раз за вечер заливаюсь краской. Прохлады, опустившейся на землю, вовсе не замечаю. Так сильно печет.

– Забыла включить звук.

Жалко оправдываюсь, ковыряя носком туфель почву. Понимаю, что звучу ужасно. Выгляжу тоже отвратительно.

В толстовке с чужого плеча. С мокрой помятой блузкой в руке. С взъерошенными волосами. С лихорадочно горящими глазами, пожалуй, я больше похожа на героиню из дурацких анекдотов, чем на излишне старательного работника.

– Иди в дом, Кира.

– А ты?

– А мне нужно кое о чем побеседовать с твоим боссом.

На миг замерзаю и снова думаю, что совсем не знаю Павла. Впервые его голос слышится настолько жестким и колючим, что хочется проехаться ладонями по коже, покрывшейся мурашками. Вернуть ускользающее тепло.

– Хорошо, – сбрасываю сковавшее меня оцепенение и напоследок оборачиваюсь к Никите.

Молча скрыться за калиткой не позволяет не совесть – нет. Какое-то тянущее чувство опутывает щупальцами грудь и выталкивает кислород из легких.

Так что я жадно хватаю большой глоток воздуха и выдаю сиплое.

– До свидания.

– До завтра, Кира.

Доносится звонким эхом мне вслед и впечатывается ярким клеймом между лопаток. Превращаюсь в загнанного зверька, по собственной воле угодившего в ловушку. Останешься в яме – сдохнешь от голода. Выберешься наверх – попадешь в лапы хищнику.

Выпрямив спину, я, наконец, отмираю и торопливо двигаюсь по дорожке. Каким-то чудом умудряюсь опустить ручку двери дрожащими пальцами и скользнуть во двор родительского дома.

Здесь безопасно. Здесь никто не швыряет в меня обвинения и не пытается убить взглядом.

– Митя, я приехала!

Кричу подчеркнуто бодро, вплывая в коридор. Снимаю обувь и оставляю на тумбочке у входа свидетельство моего позора – измятую в хлам блузку. Присаживаюсь на корточки и развожу в стороны руки, чтобы поймать несущегося из кухни медвежонка.

– Я немножко задержалась, прости.

Трусь носом о нос сына, перерабатываю тепло и возвращаю ему в стократном размере. Швартуюсь в своей тихой защищенной гавани, латаю прохудившиеся щиты, заделываю бреши.

– Все нормально, мам. Мы с дедушкой собирали конструктор, пока бабушка жарила котлеты.

Напряжение отпускает. Робко улыбаюсь.

У меня такой взрослый самостоятельный сын, что гордость в тысячный раз заполняет каждую клетку моего тела. Митя многое понимает, редко обижается, никогда не капризничает и не упрекает меня ни в чем.

Наверное, так выглядит безусловная любовь. Непоколебимая. Верная.

– Отпрошусь завтра с работы пораньше и заберу тебя с тренировки. Мороженого поедим. Идет?

– Правда?

– Конечно, правда.

– Ура!

Принимаю единственно верное решение – об этом кричат загорающиеся в глубине Митиных глаз радостные огоньки. Обязательно выторгую у Лебедева пару часов за сегодняшние сверхурочные и помчу к медвежонку на хоккей.

Буду следить за тем, как он резво скользит на коньках. Как умело управляется с клюшкой. Мистическая магия льда. И никакой бухгалтерии, никакого стресса, никаких сплетен.

– Мам, ты голодная?

– Ага.

– Скажу бабушке, что ты будешь котлеты и пюреху.

– И пюреху. Спасибо, мой хороший.

Негромко вторю сыну, ласково треплю его по макушке и ненадолго закрываюсь в ванной. Сначала подставляю запястья под ледяную воду, чтобы избавиться от все еще циркулирующего по венам жара. Потом долго и методично споласкиваю лицо, смываю остатки косметики.

Тени скатались. Тушь осыпалась. Нет смысла реанимировать испорченный макияж.

Вытершись насухо, закручиваю волосы в тугой жгут на затылке и на пару минут залипаю на отражении в зеркале. Оттуда на меня взирает молоденькая девчонка лет двадцати. По крайней мере, так кажется в мягком освещении светодиодов. Или это снова блестят мои больше не грустные глаза?

– Мам, пап, добрый вечер! Ну, как вы тут?

Спустя пять минут, я оглашаю кухню звонким приветствием и моментально попадаю в атмосферу тепла и уюта. Марти с заливистым лаем выскакивает из-за кресла, чтобы прижаться мокрым носом к моей лодыжке. Мама спешит к плите, чтобы закипятить чайник. Отец откладывает в сторону судоку и заграбастывает меня в объятья, приподнимая высоко над землей.

– Я тяжелая, па. Опускай.

– Своя ноша не тянет.

Довольно смеется папа, но все-таки ставит меня на ноги. Мажет большим пальцем по щеке – так выражает привязанность и нежность, и первым садится за стол. Я же закатываю так и норовящие сползти рукава и тщательно вытираю полотенцем тарелки и столовые приборы.

– Дочь, ты промокла.

– Немного.

– Говорила тебе – возьми зонтик. Заболеешь.

– Не заболею. Не переживай, ма.

Встречаю мамин встревоженный взгляд и ежусь. Он приклеивается к моим влажным волосам, скатывается к подбородку и опускается еще ниже – к эмблеме хоккейного клуба, за который играл Никита, вышитой на толстовке.

Сомнения. Крутящиеся шестеренки въедливого мозга. И пропитанное сарказмом обреченное.

– Кира, ты опять?!

– Что опять?

Пожимаю плечами, притворяясь, что не понимаю, о чем идет речь, и благодарю небеса за то, что они приводят в дом Пашу. Позволяя маме мгновенно переключиться на моего потенциального жениха и забыть о том, что она планировала читать нотации непутевой дочери.

– Здравствуй, Павлуша. А мы как раз ужинать собирались. Садись.

Накладывая в тарелку котлеты, мама продолжает суетиться вокруг возможного зятя, я же изучаю Павла из-под полуопущенных ресниц. Ни синяков, ни разбитой губы, ни стесанных костяшек.

Трудно поверить, но их с Лебедевым беседа прошла если не совсем цивилизованно, то без видимых травм. Никита из прошлого вряд ли бы избежал драки – он задирал соперников где угодно. В универе, в баре, в раздевалке ледового дворца.

А Никита из настоящего?

Застываю с вилкой на полпути. Без особо труда восстанавливаю в памяти яркие картинки. Вот Никита сворачивает какому-то бугаю челюсть, потому что верзила косо на меня посмотрел. Вот мы сидим на капоте хищной черной Ауди, и я обрабатываю кулаки Лебедева перекисью водорода. Вот я ругаю Никиту за излишнюю вспыльчивость и горячность. А вот он впивается в мои губы жадным поцелуем, выбирая самый надежный способ заткнуть мне рот.

– Го-о-ол! Овечкин выводит команду в овертайм. Мама, смотри!

Восторженный Митин крик врывается в мое сознание и опрокидывается мне на голову подобно ушату ледяной воды. Заставляет вынырнуть из воспоминаний и с интересом уставиться на экран телефона. Там кумир моего сына виртуозно поражает закрытые наглухо ворота и принимается прыгать на льду.

И, если я нахожу этот вид спорта крутым и завораживающим, то выразительно покашливающий Павел явно не разделяет моего мнения.

– Отвлекаться на гаджеты во время еды – вредно.

Менторским тоном сообщает нам Григорьев, а у меня какой-то фитиль загорается внутри. Негодование в три секунды превращается из маленькой точки в огромную комету. А разочарование, мелькнувшее в Митиных голубых глазах, окончательно прорывает плотину моего хладнокровия.

– Он этого матча месяц ждал!

Формально потребляем пищу только мы с Павлом. Митя покушал вместе с бабушкой и дедушкой еще час назад и теперь прихлебывает чай, увлеченно наблюдая за отскакивающей от штанги шайбой. И я совершенно точно не собираюсь его отчитывать.

В моей семье нет ханжей. А Паша не отец моего медвежонка, чтобы его воспитывать.

– Вот и не отвлекайся.

Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и безоговорочно принимаю сторону сына. Его улыбка и воцаряющаяся между нами гармония куда важнее линии, прорезающей лоб Павла.

После моего выпада остаток ужина проходит без эксцессов. Паша молча поглощает домашние котлеты, мама иногда косится на меня, но ничего не говорит. Отец же украдкой показывает большой палец: «Молодец, дочь! Знай наших».

Мой же аппетит бесследно испаряется. Кусок в горло не лезет. Спасает лишь только обжигающе горячий чай, согревающий промерзшие изнутри внутренности.

– Ну, я поеду. Спасибо за ужин, Анастасия Юрьевна. Было очень вкусно.

– На здоровье, Павлуша.

Морщусь от глуповатого прозвища, которое больше годится для пятилетнего ребенка, чем для взрослого мужчины, и втайне радуюсь, что Паша решает не злоупотреблять гостеприимством. Долго расшаркивается, жмет отцу руку на прощание и задерживается в коридоре, куда я выскальзываю, чтобы его проводить.

Меряет меня нечитаемым взглядом и после затяжной паузы сипло выдавливает.

– Прости, Кира. Я, наверное, не должен был.

– Наверное.

Откликаюсь нестройным эхом и скрещиваю руки на груди, отгораживаясь. Раскладываю ощущения на атомы и, как ни стараюсь, не могу отделаться от мысли, что Павлом движет стремление самца защитить «свою» территорию. Голый собственнический инстинкт, ничего более.

– Я позвоню завтра?

– Не стоит. Давай возьмем перерыв.

Высекаю сухо и в это же мгновение ловлю колоссальный дзен. Напряжение отпускает. Сдвигается гранитная плита, прессовавшая грудь. Воздух мощным потоком врывается в легкие. Нормализуется вентиляция, восстанавливается кровоток.

– Почему?

– Так будет правильно. И честно.

По отношению к тебе. Ко мне. К Мите. В конце концов.

Последнее не озвучиваю вслух. Но искренне верю, что мне нужно личное пространство и время. Чтобы разобраться в себе, перестать метаться, поставить крест на восставшем из пепла прошлом.

Только вот Пашу стандартные фразы, сотканные из стереотипов, вряд ли устраивают. Так что он подается вперед, нависает, стискивает пальцами мои предплечья и норовит встряхнуть меня, как тряпичную куклу.

– Это из-за него, да?

– Что?

– Не притворяйся дурой, Кира. Тебе не идет. Все из-за твоего начальника, да? Сначала он заявляет, что ты не любишь красные розы. Потом ты не берешь телефон, приезжаешь с ним. В его толстовке. Вы давно знакомы. Между вами явно что-то было, так?!

– Не важно.

Шепчу надсадно, будто наелась стекла, и мечтаю, чтобы этот бесполезный разговор скорее закончился. Меньше всего я нуждаюсь в том, чтобы кто-то разбередил старые раны.

– Что между вами было, Кира?!

– Тебя не касается!

Вслед за стремительно багровеющим Павлом я тоже срываюсь на крик. Обороняю границы. Считаю, что имею право не обсуждать то, что связывало нас с Никитой много лет назад. По крайней мере, не здесь, не сейчас и не в подобном формате.

Наверное, производимый нами шум превышает допустимые пределы, раз уж на звуки нашего спора в коридор с заливистым лаем заскакивает Марти, а за ним появляется и хмурый, насупившийся Митя. Грозно упирает руки в бока и смотрит на отступившего на несколько шагов назад Пашу неодобрительно.

– Не обижай маму!

Требует медвежонок, а у меня сердце увеличивается в размерах и с утроенной силой долбится в грудную клетку.

Мой маленький храбрый защитник.

– Все в порядке, родной. Дядя Паша меня не обижает. Мы просто немного… поспорили.

Резко сбавляю обороты и опускаюсь перед сыном на корточки, чтобы установить зрительный контакт. Транслирую всю любовь и спокойствие, на которые способна, и принимаю, что сама спровоцировала накрывшее нас эмоциональное цунами.

Я могла гордо вскинуть подбородок и отказаться от предложения Лебедева. Могла уйти с парковки и вызвать такси. Могла проверить телефон, пока мы ехали домой. Много чего могла, но не стала.

И ни капли об этом не жалею.

– Точно?

– Точно, мой хороший.

Выныриваю из омута расползающихся в разные стороны мыслей и крепко обнимаю Митю. По сквозняку, облизывающему спину, понимаю, что Павел выскальзывает на улицу, и чувствую, как ловкие теплые пальцы, запутываются в моих волосах.

Это папа поддерживает непутевую дочь, куда бы она ни влезла и что бы ни натворила. Упала бы с высокого дерева наземь. Расцарапала бы коленки об асфальт. Свалилась бы с велосипеда в овраг. Его надежные сильные руки всегда поднимут, успокоят, отряхнут.

– Спасибо, па.

– Ильины своих не бросают, – отец улыбается краешком губ, подает ладонь, помогая встать, и заботливо подталкивает меня вперед. – Давайте-ка оба спать. Поздно уже.

– Спокойной ночи.

Роняю негромко и, вопреки собственным прогнозам, моментально улетаю в страну Морфея. Осторожно ступаю по перистым облакам молочного цвета. Набираю в пригоршню звезды Млечного пути. Раскрашиваю темно-синее небо сиреневыми красками.

Так увлекаюсь волшебной страной, в которой очутилась, а может, просто не желаю возвращаться в суровую реальность, но трели будильника упорно не слышу. Веки приоткрываю по чистой случайности, утыкаюсь взглядом в висящие на стене часы и с диким кличем выскакиваю из кровати.

Заталкиваю в себя румяную ароматную гренку, торопливо чмокаю сына в макушку и горячо благодарю папу, вызвавшегося отвезти Митю в школу. Запрыгиваю в припарковавшийся у наших ворот желтый автомобиль с шашечками и мысленно подгоняю полусонного водителя, строго соблюдающего скоростной режим.

От всей души проклинаю извечные московские пробки, миную турникет с десятиминутным опозданием и, зазевавшись, врезаюсь в хмурую Жанну, спустившуюся вниз, чтобы принять у курьера корреспонденцию. Стопка писем, которые она держит, выпадает из холеных аристократических рук, белые конверты фланируют к моим ногам, молчание становится нестерпимым.

Правда, пауза длится недолго. Жанна притворно вежливо шаркает ножкой в черной лодочке и мстительно сообщает.

– Здравствуй, Кира. Беги к шефу. Он тебя давно-о-о ждет.

Распрощавшись с обещанной премией, в кабинет к Никите я протискиваюсь бочком и смиренно опускаю глаза вниз, считая квадратики на полу. Задерживаю дыхание, катаю нелепое извинение на языке, готовлюсь принять звание худшего работника года.

Но Лебедев не спешит меня линчевать. Он лишь молча проходится взглядом по воротнику моей блузки, коротко очерчивает фронт работ и обещает отпустить на час раньше, если я успею подготовить несколько срочных документов.

Если постараюсь, приеду аккурат к середине Митиной тренировки.

И я очень стараюсь. Жертвую перерывом на обед, до блеска вылизываю сухие формулировки и десять раз проверяю реквизиты прежде, чем снова потревожить Никиту.

– Все в этой папке.

Информирую счастливо, правда, тут же теряю запал. Бездушный, Лебедев парой фраз рушит мои планы.

– Извини, Кира. Придется пересмотреть нашу договоренность. Немцы прилетели, вот-вот будут у нас.

– Но ты же обещал, Никита…

Шепчу растерянно и придумываю тысячу и один аргумент, почему мое присутствие здесь необязательно. Готовлюсь предложить что угодно за пару часов отгула, а уже в следующий миг весь мой мир переворачивается вверх тормашками и рассыпается на миллион осколков.

Прикладываю трубку к уху и холодею. На автомате проделываю путь до двери и вцепляюсь немеющими пальцами в металлическую ручку.

– Вернись немедленно, Кира! Если ты переступишь порог этого кабинета…

Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Грубый окрик прорезает грудь. Безжалостные серые глаза впиваются в переносицу и порождают не вялый бунт – целую революцию.

– То что? Уволишь меня?!

– Влеплю выговор!

– Да делай, что хочешь, Лебедев!

Поднимаем градусы. Взвинчиваем ставки. Обмениваемся такой критической массой эмоций, что наши хрупкие оболочки едва не разрывает. Безмолвно друг друга проклинаем. Полосуем до фантомной крови, заливающей все пространство. Накачиваем концентрированным ядом.

Вздергиваем на дыбе. Ведем на эшафот. Точим топор. И так же стремительно выдыхаемся.

Секунда. Вторая. Третья. Оглушительный залп. Белый флаг. Капитуляция.

– Кира, пожалуйста. Я без тебя не справлюсь.

Никита первым идет на попятную. Высекает сипло. Принимает безоговорочное поражение. Только я не могу остаться.

– У меня сын попал в больницу! Я немедленно еду к нему.

Губы сами озвучивают факт, способный поставить крест на моей карьере в этой фирме. Поджилки трясутся. Колени подкашиваются. Тело бьется в тропической лихорадке.

Правда, Лебедев ошарашен не меньше моего. Он шумно тянет воздух ноздрями и медленно ослабляет тугой узел антрацитово-черного галстука, пытаясь сложить в цельную картинку самостоятельные детали кривого паззла.

– У тебя есть ребенок? Этого не было в личном деле. Чего я еще о тебе не знаю, Кира?

Ощупывает меня тяжелым пристальным взглядом и каменеет, пока в моем воспаленном мозгу крутится убийственный ответ: «Того, что этот ребенок твой!».