Глава 16
Кира
Митино «дядь Никит» лупит по нервам так сильно, что невидимые струны рвутся с громким хлопком. Грудь заливает серной кислотой. Кажется, прыснувшая в кровь ядовитая субстанция громко потрескивает и начинает разъедать кости.
По крайней мере, внутри образуется пугающая пустота. Только медвежонок и спасает. Выцарапывает меня из этого ужасающего вакуума и заставляет отталкиваться от земли и в несколько шагов преодолевать разделяющие нас метры.
Лохматый. С клюшкой этой проклятой в руке. С блестящими серо-голубыми глазами, в которых отражается неподдельное счастье. Родной.
– Митя, солнышко. Мы ведь договаривались, что ты будешь больше лежать.
– Но я хорошо себя чувствую, мам, – привыкший к ежедневной физической активности, сын, конечно, упрямится, а меня на части растаскивает от беспокойства.
– Тебе нужен покой. Так велел врач.
– Но у меня, правда, ничего не болит, ма. Не могу я весь день валяться и смотреть в потолок.
Сурово поджимает губы Митя. Мне же никак не удается его переспорить, особенно когда Лебедев принимает не мою сторону. Оценив обстановку, Никита придвигается ближе ко мне и наклоняется, чтобы я одна могла слышать то, что он скажет.
– Его ведь не тошнит? Голова не кружится? Не запирай ребенка в четырех стенах.
Трезво рассуждает. А я с трудом призываю бушующий материнский инстинкт замолчать. За все это время медвежонок ни разу не пожаловался на плохое самочувствие или ухудшившийся аппетит. Да и со сном у него все в порядке. Нет у меня оснований, чтобы насильно уложить его в постель.
А тут у родителей свежий воздух. Двор свой. Зелени много.
Выдыхаю гулко. Постепенно усмиряю тревогу. С каким-то недоумением смотрю на Никитины пальцы, обвивающие мое запястье, и не могу понять, отчего по венам растекается поразительное спокойствие. Как будто врач, пока я отвлеклась, вколол какой-то сильнодействующий препарат, и теперь лекарство парализовало мою нервную систему.
– Кира. Митя. Паша?
Со стороны мы все наверняка выглядим странно. Григорьев с цветами в руках и плюшевым медведем, который никому интересен. Мы с Лебедевым в опасной близости друг от друга. Митька с новообретенным трофеем. Картина, достойная кисти великого Репина.
Правда, выскальзывающую на шум маму наш этюд почему-то не впечатляет. Она складывает губы в удивленное «о», кривится, как от дольки лимона, и после непродолжительной паузы все-таки справляется с первым шоком.
– Ну, здравствуй, Павлуш. А мы как раз обедать собирались. Давай с нами.
– Здравствуйте, Анастасия Юрьевна. С удовольствием.
Пользуясь случаем, мама игнорирует тот факт, что я поставила наши с Павлом отношения на «стоп». Торопливо подталкивает его вперед и оживленно вещает что-то о женском непостоянстве и переменчивости. К слову, Григорьев совсем не сопротивляется.
Я же, напротив, не могу ни двинуться с места, ни выдавить из себя хоть несколько членораздельных звуков. Пригласить Никиту в дом – значит, усложнить и без того непростую ситуацию. Прогнать его после того, как он только что выпотрошил душу своим признанием – значит, предать маленькую девочку внутри себя. Она до сих пор смотрит на людей огромными наивными глазами и любит весь мир, сколько бы боли тот ей ни причинил.
– Ну, чего вы стоите? Мам! Дядь Никит! Пойдемте есть.
Не загнанный ни в какие рамки и не обремененный сомнениями, все снова разруливает Митя. Разламывает сковавший нас ступор, хватается за протянутую ладонь Лебедева и тащит его во двор. Там, под раскидистой яблоней уже накрыт стол.
Папа выносит с веранды два стула для нежданных гостей. В фарфоровой супнице под крышкой дымится наваристый шулюм. На кухне своего часа ждут голубцы и золотистый картофель, присыпанный укропом. На плите закипает чайник.
Вместе с ним закипает и отец. С грохотом ставит табуреты на землю. Сцепляет пальцы в замок. Взглядом распиливает решившего подать голос Никиту напополам.
– Здравствуйте, дядь Андрей.
Папа не отвечает. Морозит Лебедева напускным равнодушием. И долго, выразительно откашливается, прежде чем сухо процедить.
– Надо же, каков нахал. Не думал, что у тебя хватит смелости перешагнуть порог этого дома еще раз.
Папа выстреливает колючими фразами в Никиту, а расплющивает почему-то меня. Да, родители не обязаны встречать его хлебом с солью, но Митя ведь за всеми нами наблюдает. Не понимает откровенно, почему мы застопорились. Моргает растерянно.
Я же на автомате шагаю вперед, чтобы заслонить Лебедева. Принимаю огонь на себя, чтобы его не задело по касательной.
– Кто старое помянет… Давайте уже обедать.
Не знаю, что именно разворачивает ситуацию на сто восемьдесят градусов. Может быть, моя воинственная поза и непрошибаемая уверенность, сквозящая в каждом жесте. А, может, традиционное гостеприимство, присущее нашей семье.
Но уже спустя пару минут мы все сидим за столом и уплетаем сытную пищу. Никита ест с аппетитом, а я, напротив, ковыряюсь в тарелке, как в детстве, когда хотелось умчаться гулять с подружками, а приходилось запихивать в себя мамин борщ.
Благо, никто не проявляет ко мне особо интереса. Мама не спрашивает, вкусные ли голубцы. Папа ничем больше не выказывает неодобрения. Только изредка дергает кадыком да украдкой косится на Лебедева, как будто ждет от него подвоха. Митя особенно увлеченно уничтожает свою порцию, получив от Никиты одобрительное.
– Молодец. Кушай хорошо. Тебе нужно много энергии, чтобы поскорее вернуться к тренировкам.
Услышав про любимый хоккей, медвежонок не оставляет в тарелке ни единой крошки. Ну, а я удивляюсь, как легко Никите удается поладить с моим сыном. Нашим сыном.
Поправляю себя мысленно и обхватываю ладонями стакан с водой. Пью жадно и торопливо прячу глаза. Старательно избегаю зрительного контакта с Пашей – боюсь, что он ляпнет что-то не то. Начнет задавать неудобные вопросы, а мне придется вертеться, как ужу на сковородке.
К счастью, мои опасения оказываются напрасными. Вместо того чтобы поставить меня в неловкое положение, Павел принимается нахваливать мамину стряпню в то время, как Митя заканчивает с обедом и приковывает Никитино внимание к себе.
– Дядь Никит, вы же классно играете? А можете меня научить каким-нибудь финтам.
Застываю. Просчитываю, чем мне грозит эта просьба, и кляну предательское сердце. Вместе с желудком оно совершает сумасшедший кульбит и подскакивает прямиком к горлу. Разбухает в огромный ком. Безбожно частит.
Но и в этот момент Лебедев ведет себя безупречно. Промокает губы салфеткой. Выразительно щурится. Отправляет шайбу на мою сторону поля.
– Если мама нам разрешит.
– Мамочка, ну, пожалуйста!
Звонкая искренняя мольба застревает в ушах. Связывает по рукам и ногам. Не могу отказать Мите, как бы ни хотела минимизировать наше с Никитой общение. Придется ведь сталкиваться не только в офисе, но и на ледовой арене.
Молчу недолго. Заранее принимаю туманные перспективы и непредсказуемые последствия. Невольно прижимаю медвежонка к себе, как будто кто-то стремится его у меня отобрать.
Капитулирую.
– Я не возражаю.
– Ура-а-а!
– Только после того, как доктор закроет больничный.
– Хорошо. Спасибо, мамочка!
С энтузиазмом восклицает Митя и тянется ко мне, чтобы поцеловать в щеку. Охвативший меня дискомфорт разом перекрывает. Все делаю правильно, если сын так радостно улыбается. И плевать, что ржавым гвоздем скребет по ребрам и дыхание от Никитиного взгляда спирает.
– А теперь отдохни немножко. Полежи. Ладно?
– Ладно.
С видимым сожалением соглашается медвежонок и коротко кивает.
– Спасибо, дядь Никит. До свидания.
– Пока, чемпион.
Лебедев прощается с Митей, как со взрослым. Крепко жмет его ладошку своей огромной лапищей и нервно сглатывает. Силится еще что-то сказать, но так ничего из себя не выдавливает. Помогает отнести грязную посуду в дом и стопорится на террасе, перекрывая проход.
Задумчиво жует нижнюю губу. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Играючи отправляет меня в котел с кипящей магмой. Рядом с Никитой я отчего-то чувствую себя до жути беспомощной.
Попадаю в силки, расставленные ловким охотником. С места сдвинуться не могу.
– Кир…
– Я не буду препятствовать вашим встречам.
Опережаю безмолвный вопрос, застывший в проницательных серых глазах. Сиплю, как будто подхватила жестокую ангину. Сжимаю кулаки, вонзая ногти в кожу. Так пытаюсь удержаться на грани. Толкнет – повалюсь.
– Обещаешь?
– Обещаю, – прокашлявшись, выцарапываю твердо и с вызовом вздергиваю подбородок. – Только Митя пока не должен знать о том, что…
– Он мой сын.
Заканчивает за меня жестко Никита и в одно короткое движение уничтожает разделяющие нас сантиметры. Ладонями надавливает мне на плечи – словно каленым железом прижигает. Заполняет все пространство дурманящим ароматом, от которого у меня кружится голова.
– И до каких пор мы будем скрывать от него правду? Пока ему не исполнится восемнадцать?
Мазнув носом по моему виску, зло высекает Лебедев. Я же молюсь о каком-нибудь чуде. О спасительном обмороке. Об инопланетянах, которые прилетят, чтобы похитить меня и избавить от трудного разговора. На худой конец, об Апокалипсисе и пришествии антихриста, после которых не нужно будет ничего никому объяснять.
Но боги сегодня не на моей стороне. Черти, в общем-то, тоже.
Так что я вынужденно собираю по капле утраченную волю и осторожно дотрагиваюсь до пальцев Никиты, как будто это прикосновение способно что-то исправить.
– Пару-тройку недель. Может быть, месяц. Пусть Митя немного привыкнет к тебе.
– Хорошо.
После секундной паузы соглашается Лебедев и окончательно ввергает меня в ступор. Никита из прошлого наплевал бы на все мои просьбы с высокой колокольни и обязательно попер напролом. Никиту из настоящего я, похоже, совсем не знаю…
– Ну, и чего ты так на меня смотришь? Я не враг собственному сыну, Кира. И меньше всего хочу, чтобы он из-за моих поступков получил психологическую травму.
Сипло роняет Никита, чем окончательно сносит прохудившуюся плотину между нами.
Вода бурным потоком смывает все наносное. Заставляет обмениваться плохо читаемыми взглядами. Притягиваться друг к другу подобно разноименным зарядам. Обмениваться электричеством. И нещадно искрить.
– Не враг?
Переспрашиваю глупо, пока происходит этот обмен энергиями, и постигаю убийственную истину. Своим молчанием я ведь не только Лебедева лишила радостей отцовства – многое у медвежонка украла. И, хоть я не поступила бы иначе, обернись время вспять, все равно становится горько.
Горько настолько, что я тихо всхлипываю и обнимаю Никиту за талию. Пусть запоздало, но извиняюсь.
Теряюсь в шквале каких-то новых эмоций и тут же вздрагиваю от маминого окрика, доносящегося со двора.
– Кира, ты куда запропастилась? Контейнеры, захвати, пожалуйста.
Опутавшая нас магия в одно мгновение испаряется. Покраснев, я стремительно отлипаю от Лебедева и нервно выдвигаю ящики стола прежде, чем обнаружить треклятый пластик. Пробкой вылетаю в предусмотрительно распахнутую Никитой дверь и чувствую, как начинает печь между лопатками.
Нестерпимо. Остро. Болезненно.
– Держи.
Едва не споткнувшись, я передаю маме лоточки и отрешенно наблюдаю за тем, как она складывает в них картофель и голубцы. Отдельно упаковывает пирожки с капустой и с гордостью передает их Павлу, не забывая озвучить приглашение.
– Ты заезжай к нам почаще. В этом доме тебя всегда рады видеть.
И, если Григорьеву достается щедрая порция родительских тепла и ласки, то Лебедеву не перепадает ничего, кроме маминых укоризненно поджатых губ.
– А вас, молодой человек, мне бы хотелось больше никогда не встречать.
– Мама!
– Что, мама? На правду не обижаются.
Прибивает эта непрошеная забота. Выкачивает последние силы и провоцирует подступающую мигрень. Так что я устало тру виски и прикрываю веки, не замечая, как Никита широким шагом пересекает двор и ретируется вслед за Пашей. Не вижу, как они сталкиваются прямо в калитке, и не слышу, как жарко о чем-то спорят.
Различаю только рев двигателя за воротами несколько минут спустя и нехотя выплываю из вакуума туда, где меня ждет еще одна доза нотаций.
– Кира, не смей!
– Мам, да о чем ты вообще?
– Даже не вздумай простить своего босса. Я же вижу, как ты на него смотришь.
– Да как я на него смотрю?!
– Как будто ничего не было семь лет назад. Забыла, как ревела ночами в подушку и сопли вытирала? Так я напомню!
– Хватит, мама! Не надо.
Зажимаю ладонями уши от гневной тирады, растаскивающей меня на части, и сбегаю в свою комнату. Мама может быть хоть сто раз права, но сейчас я нуждаюсь в покое и тишине.
Проклясть себя и распять я успею и завтра.