Глава 23

Никита

Не знаю, кто ждал сегодняшнего вечера больше – я или Митя, но наши первые совместные покатушки приносят столько удовольствия, что меня буквально распирает.

От гордости за сына – коньком он владеет прекрасно и бесспорно сможет покорить самые высокие вершины, если не бросит хоккей. От выпрыскивающегося в кровь дофамина. И от восхищения, плещущегося в Кириных глазах.

Ее выразительные серо-голубые омуты блестят так ярко, что у меня за грудиной что-то щелкает и начинает искрить. Горячая волна разливается по всему телу и концентрируется в районе начинающего бухать сердца.

Залипаю на пару мгновений. Сглатываю слюну. Стряхиваю оцепенение и списываю метаморфозы на привычную после силовых нагрузок эйфорию.

– Дядь Никит, вы крутой! Очень крутой!

– Спасибо, Мить, но ты меня, конечно, переоцениваешь. Так, могу кое-что со студенческих времен.

– А научите меня, как правильно делать обводки?

– Через пару тренировок – обязательно.

Думаю, что если восстановление после сотрясения прошло хорошо, то скоро мы с медвежонком сможем попробовать много интересных вещей. Умчавшись мыслями далеко вперед, я начинаю расписывать примерный план будущих занятий и пропускаю момент, когда нашу идиллию грубо нарушают.

Семен, будь он не ладен, стоит на расстоянии вытянутой руки от Киры и чересчур внимательно изучает катящегося рядом со мной Митю. Криво ухмыляется и ядовито изрекает.

– Никита и его новая семья? Как. Это. Мило.

Кира вздрагивает. За несколько метров это вижу и стремительно закипаю, как бабушкин старый чайник на газовой плите. Правда, гнев свой не выпускаю.

С фальшивым спокойствием подкатываюсь к борту, пропускаю сына вперед и жду, пока он расшнурует коньки.

Благо, и Сема выдерживает паузу и ничего больше не говорит. Неужто срабатывает пресловутый инстинкт самосохранения?

– Идите, Кир. Переоденьтесь пока.

– А ты?

– Я догоню.

Выдавливаю твердо, избавляюсь от перчаток и невесомо касаюсь Кириной ладони.

– Ты совсем замерзла. Возьмешь кофе как раз.

– Никита! – прочитав что-то на моем лице, вскидывается Кира, но я лишь сильнее сжимаю ее руку и подбородком указываю на медвежонка.

Не спорь!

– Я быстро.

Разорвав наш с Кирой контакт, я похлопываю Митю по спине и пристально слежу за тем, как они медленно устремляются вдоль прохода.

Покрываюсь противным липким потом. Подгоняю их безмолвно. И превращаюсь в гранату с выдернутой чекой. Ляпни Семен что-то гадкое в присутствии сына – слечу с катушек и утрамбую его прямо в борт.

Не знаю, фиксирует ли мое состояние Вершинин, но не торопится раскрывать рот по известной лишь ему причине. Терпеливо дожидается, пока мы с ним остаемся одни, и сцепляет пальцы в замок.

– А ты неплохо устроился, Лебедев. Зачем цацкаться с моей сестрой и таскаться по больницам, если можно быстро заиметь готовую семью, да? И сын уже взрослый. Бомба. Подгузники ему менять не надо. По ночам не спать из-за того, что режутся зубы – тоже.

– Не лезь, Семен. Это не твое дело. Наш с Дарьей брак и его расторжение – это только наша забота. Не твоя, не Николая Ильича, ни чья-то еще. И то, что происходит у меня с Кирой, тебя, тем более, не должно трогать.

Произношу достаточно жестко. Попутно переобуваюсь, убираю коньки в мешок и кладу шлем на скамейку. Сомневаюсь, что Сема прикусит язык и предусмотрительно тормознет.

Не ошибаюсь. Испытывающий ко мне лютую неприязнь, Семен затыкаться не собирается и упрямо накаляет и без того напряженную атмосферу.

– А как ты считаешь, Никит, как быстро тебя возненавидит сын, если я ему расскажу, что ты бросил его мать и женился на другой женщине?

Убийственная воронка закручивается под ребрами и топит меня в кровавом омуте. Пространство размазывается. Звуки затираются. Не отдаю себе отчета в том, что творю.

Выскакиваю в проход сокрушительным смерчем и хватаю Семена за грудки. Встряхиваю так, что его зубы оглушительно клацают. Припираю урода к ограждению.

Пальцы сами перебираются вверх – к бычьей шее. Смыкаются, давят, фиксируют. Возможно, до синяков. Плевать.

Перед глазами до сих пор багровая пена стоит. В башке отбойные молотки долбят. Все системы на максимум.

– Слушай сюда, утырок. Если ты рискнешь приблизиться к Кире, попробуешь что-то сказать моему сыну, – делаю паузу. Жадно затаскиваю кислород в легкие и со свистом выдыхаю. – Я похороню твою карьеру. В этот же день Гордиев узнает, кто слил матчи «Барсам» и «Витязям». Ни один приличный клуб тебя не возьмет. В глубинке на банке будешь сидеть до пенсии, усек?

Не угрожаю. Просто факт констатирую. Располагаю достаточными доказательствами, чтобы поставить жирный крест на мечтах шурина. Спасибо, Багиров на днях подсуетил, как будто чувствовал, что схлестнемся.

– Отпусти, псих! Задушишь.

Побледнев, натужно хрипит Сема и пытается высвободиться. Понторез несчастный, разом теряет спесь и начинает напоминать нашкодившего щенка, получившего пинок от хозяина.

Я же неимоверным усилием разжимаю онемевшие пальцы и отшагиваю. Не имею права дать слабину – отвечаю за Киру с Митей. Порву за них и закопаю.

– Ты меня понял, гнида?

– Да понял, понял.

– Рыпнешься – пожалеешь.

Заключаю весомо и не вижу больше причин здесь находиться. Тем более, уже подтягиваются другие хоккеисты. Оплаченный мной час давно подошел к концу.

Вернувшись к лавке, я цепляю мешок с коньками, перчатки, шлем и сваливаю. В спину врезается едва различимое «сука», но я не оборачиваюсь. Доказал все, что хотел. Пусть Семен переваривает новые вводные, а мне пора возвращаться к действительно важным для меня людям.

Раздевалка. Короткие сборы. Спешка.

Вываливаюсь торопливо в просторный холл и неуклюже приглаживаю встопорщившиеся волосы. У кофейного аппарата с пластиковым стаканчиком в руке мнется Кира. Митя стоит чуть поодаль – изучает многочисленные кубки, расставленные на полках за стеклом.

Отпускает. Накрывает невыразимым облегчением. Переключает из аварийного режима в нормальный.

– Все в порядке?

Ощупав меня тревожным взглядом, спрашивает Ильина и нервно закусывает нижнюю губу.

Уязвимая такая, слабая. Трогает ее искренняя забота до самого дна души. Размазывает. И укрепляет в принятом решении.

До последнего вздоха буду защищать свое. А они с Митей – свое.

– Все хорошо, не волнуйся.

Подавшись вперед, мажу ладонью по ее щеке, подбородка касаюсь, скольжу пальцами по предплечью. Хочу, чтобы верила. Хочу, чтобы улыбалась и сияла ярче тысячи солнц.

И, если придется воевать за них с медвежонком с семьей больных ублюдков, то я готов прибегнуть к самым подлым методам. Сам в грязи измажусь – лишь бы Киру не трогало.

– Ну, чего застыли? Поехали скорее в пиццерию. Я голодный, как волк.

– Я тоже!

Отлепившись от витрины с трофеями, соглашается Митя и первым устремляется к выходу. Мы, как приклеенные движемся следом. Закинув сумки в багажник, трамбуемся все вместе в салон Ауди и через каких-то тридцать минут уплетаем горячую пиццу.

Вилками не пользуемся. Хватаем горячее тесто руками прямо с тарелок, вымазываемся в томатном соусе, ловим пытающийся убежать расплавленный сыр и громко хохочем, не обращая внимания ни на кого вокруг.

В этом простеньком совсем не пафосном кафе много похожих семей. Люди за соседними столиками так же заливисто смеются, не парятся о навязанных кем-то правилах приличия и ощущают себя по-настоящему счастливыми.

Да и я впервые за долгое время чувствую себя на своем месте.

Остаток вечера пролетает стремительно. Гораздо быстрее, чем мне бы того хотелось. Закрыв счет, я заказываю услугу «трезвый водитель», чтобы отогнал Кирину Хонду по нужному адресу, и отвожу Киру с Митей домой. Провожаю их до самой двери и какое-то время мнусь неподалеку от детской площадки. Никак не могу избавиться от мыслей, что мог бы гулять здесь с сыном за руку, мог бы возиться с ним в этой песочнице и мог бы следить, как он радостно скатывается с горки и играет с другими пацанами.

Мог бы, если бы дал Кире высказаться до того, как вывалил на нее новость о расставании. Или если бы случайно столкнулся с ней в каком-нибудь гипермаркете или в коридоре в больнице. Или если бы забил на принятое решение не лезть в жизнь бывшей девушки и набрал ее номер.

Но история не терпит сослагательного наклонения.

– Привет, мам. Как день провела? Как обследование?

– Здравствуй, сынок. Все хорошо. Анализы в норме. С Людой виделась, кофейку попили. У отца была. Медленно, но верно идет на поправку.

Промчавшись по полупустой вечерней Москве, я проскальзываю в прихожую и сгребаю маму в осторожные объятья. На днях Катерину выписали, Маришка вернулась к себе, и мы остались вдвоем в родительской квартире.

Пусто теперь. Непривычно. Как будто отняли что-то важное.

– Прическа у тебя новая, что ли?

– Ага. Кончики подровняла немного.

Подмечаю малейшие изменения в мамином облике и получаю благодарную улыбку. Мешкаюсь недолго. Задерживаю дыхание, прокачиваю резервы и выдаю приглушенно.

– У меня к вам с батей серьезный разговор. Смотаемся к нему завтра?

– Конечно. На работе проблемы?

– Да, нет. С фирмой порядок. Не переживай.

Обозначив намерения, успокаиваю маму и запираюсь в ванной. Подставляю спину под прохладные струи воды, а перед глазами проносятся события сегодняшнего вечера. Хрипящий Сема с перекошенным лицом. Взволнованная Кира со стаканчиком кофе. Радостный Митя с перепачканным подбородком и с треугольником Пепперони в руке.

Картинки настолько яркие, что отрубиться удается не сразу. Какое-то время гоняю засевшие на подкорке фразы. Гадаю, что ответила бы Кира, если бы я изъявил желание остаться у них на ночь, и проваливаюсь в неглубокий сон.

А утро встречает запахом маминых оладий и проливным дождем. Хороший хозяин пожалеет собаку и не выгонит ее на улицу. Но у меня на горизонте маячит цель, воплощение которой не хочется откладывать.

Поэтому я натягиваю на голову капюшон серой толстовки, спускаюсь на парковку и терпеливо жду, пока мама займет пассажирское сидение, хоть внутренний огонь поджигает кровь и требует скорее утопить педаль газа.

– Проходи. Я сейчас.

Пропускаю маму вперед и замираю рядом со входом в палату. Осторожно трогаю папиного лечащего врача за локоть и, помявшись, задаю тревожащий меня вопрос.

– Извините. А отцу можно сообщать новости? Не скажется плохо на его здоровье?

– Можно, если новость способна вызвать хорошие эмоции.

Вежливо сообщает сухощавый доктор и, поправив сползшие на кончик носа очки, возобновляет обход. Я же набираюсь храбрости и шагаю в приоткрытую дверь.

Папа выглядит бодрее, чем несколько дней назад, и это внушает надежду. Значит, лечение назначено верно. Значит, полное восстановление не за горами.

– Мама сказала, ты хотел что-то обсудить.

– Да. Как себя чувствуешь?

– На тот свет не тороплюсь. Что-то случилось в компании?

– Ничего, о чем тебе стоило бы волноваться.

Качаю головой и придвигаю стул, чтобы сесть рядом с больничной койкой. Беру продолжительную паузу, в течение которой мама успевает налить стакан воды и напоить отца, и нехотя размыкаю пересохшие губы.

Слова даются с трудом. Как будто наелся битого стекла.

– Кира… родила от меня сына семь лет назад.

Шок. Онемение. Паралич.

Фраза производит эффект разорвавшейся бомбы. По крайней мере, у меня внутри то еще месиво.

– Никита, а ты уверен, что этот ребенок твой?

Гулко сглотнув, произносит мама. Растерянная, комкает край пиджака побелевшими пальцами. Моргает часто, шмыгает носом, словно вот-вот расплачется.

– Конечно, его. Если бы девочка хотела испортить нам жизнь, давно бы слила историю прессе. Дашке б растрезвонила. Денег попросила, в конце концов.

Резонно басит отец. Тянется к стакану с водой. Сканирует меня рентгеновским взглядом.

Ну, а я испытываю благодарность за то, что он даже не заикается о тесте ДНК. Принимает известие на веру и заботливо накрывает мамину ладонь своей.

– Как внука-то назвала?

– Дмитрием. Митей.

– Посвященный богине земледелия и плодородия, значит. Хорошее имя. Что делать-то собираешься, сын?

– Доказывать, что достоин быть рядом с ними.

Сообщаю твердо, и в эту секунду отмирает мама. Громко хлюпает носом. Всхлипывает. Вытирает свободной рукой повисшие на ресницах бусины слез.

– Господи, мы так перед ней виноваты. Извиниться надо. Обязательно. Попросить прощения. И помочь. Она столько времени воспитывала ребенка одна. Может, подыскать хороший лицей с опытными педагогами? Спортивную секцию? Никита, ты должен открыть на имя Киры счет. Хоть как-то компенсировать…

– Я разберусь, мам.

Чеканю твердо, разом обрывая ее сумбурную горячечную речь. Двумя пальцами ттягиваю в сторону ворот толстовки. И обращаюсь к прямому, словно палка, отцу.

– У меня к тебе есть одна большая просьба.

– Ну?

– Хочу развязаться с Вершиниными. Выведи активы из вашей с Николаем Ильичом фирмы.

Тишина опускается гробовая. Загустевший воздух можно резать ножом – такой он неподвижный и тяжелый.

– Ты понимаешь, что раздел не принесет ничего кроме убытков?

– Знаю, что требую многого. Но не желаю иметь с ними общих дел.

После минутного молчания уточняет папа и морщится, как будто проглотил кислый лимон. Хмурит густые брови, дергает кадыком и вдруг улыбается совсем по-мальчишески как тогда, когда я поймал форель под его руководством на нашей первой рыбалке или зажарил первый шашлык.

– У тебя есть генеральная доверенность от меня. Поступай, как считаешь нужным.