Глава 24
Кира
Еще пару дней назад я была уверена в собственной правоте и ни на йоту не сомневалась в принятом когда-то решении. Теперь мысли о том, что не стоило лишать Митю общения с отцом, постоянно меня преследуют. Давят гранитной плитой на плечи и мешают нормально дышать.
Промедление начинает казаться преступным. А внешние обстоятельства то и дело подталкивают к тому, чтобы поведать медвежонку правду.
– Ну, что, Ванек, в субботу идем в поход?
– Конечно!
– Сосиски на костре жарить будем?
– И картошку в фольге печь!
Заглушив двигатель старенькой Хонды, я выскальзываю из салона и прижимаюсь к стальному боку. Складываю руки козырьком, чтобы прикрыть глаза от палящего солнца, и становлюсь свидетелем привычного для семьи Петровых разговора, происходящего на школьной парковке.
Прокручиваю в голове нехитрые фразы и представляю на их месте нас с Лебедевым. То, как мы скупаем продукты в гипермаркете. Как пакуем рюкзаки. И как отправляемся на природу. Может, с ночевкой с палатками.
Глупости.
Отмахиваюсь от нелепых фантазий, а чуть позже получаю еще один намек «свыше».
– Пап, смотри какой шлем!
– Нравится?
– Да!
– Значит, берем. И перчатки?
– И перчатки.
Счастливые, отец с сыном покупают хоккейную экипировку. Я же несу на кассу новые щитки и налокотники и немного жалею о том, что не доверила эту миссию Никите. Он бы смотрелся куда более органично среди всех этих клюшек, коньков и панцирей.
Расплатившись, я заталкиваю глубже внезапно поселившуюся во мне растерянность и пытаюсь поднять настроение сладким.
– Пломбир или рожок?
– Давай рожок со сгущенкой.
Беру нам с сыном мороженое и опускаюсь на лавочку во дворе нашего дома. Подставляю лицо мягким лучам закатного солнца и неторопливо разворачиваю бело-оранжевую упаковку.
Заедаю тихую грусть «Экстремом» и не могу отвести взгляда от спортивной площадки, где отцы с сыновьями играют в разные игры. Кто-то осваивает баскетбол и пытается неуклюже атаковать кольцо. Кто-то тренирует волейбольную подачу. Кто-то подтягивается на турнике.
Картинка такая трогательная, что у меня начинает щипать в носу. Вздыхает и Митя. Откусывает кусочек от своего рожка и негромко роняет.
– Жалко, дядя Никита сегодня не приедет.
Цепенею. Слова вонзаются в грудную клетку острыми копьями и превращают там все в сплошное месиво. Воздух в легких циркулирует с трудом и рвется наружу сиплыми свистами.
Это мгновение становится поворотным. Не могу больше молчать. И поводы для отсрочки больше искать не могу.
– Родной, а ты бы хотел иметь такого папу, как дядя Никита?
Спрашиваю робко, хоть знаю ответ наперед. Прячу мороженое обратно в обертку и кладу его на скамейку рядом с собой. Кусок не лезет в горло, а язык прилипает к нёбу, словно его намазали клеем.
Под ребрами нестерпимо жжет. Сердце колотится, как сумасшедшее. Уверена, если ко мне подключить пульсометр, он покажет что-то запредельное.
– Хотел бы.
Смущенно сообщает медвежонок и уязвимо закусывает нижнюю губу. Я же вонзаю ногти в ладони и с разбега прыгаю с воображаемого подвесного моста. Прямиком в бурную горную реку, обжигающую кожу ледяными иглами.
– Дядя Никита… Никита… он и есть твой отец.
Осознанно подписываю себе приговор и крепко зажмуриваюсь на пару секунд. Усилием воли распахиваю веки и начинаю частить, читая десяток вопросов, застывших в пытливых серо-голубых глазах моего Мити.
– Так вышло… он не знал, что ты у него появился. Когда-то давно мы с ним сильно поссорились. Я обиделась и ничего ему про тебя не сказала. А потом он уехал из Москвы. Из России. Если бы он знал, он бы вернулся к тебе раньше. Это я во всем виновата. Надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь простить…
Под конец своей сумбурной речи я сбиваюсь на взволнованный шепот и судорожно всхлипываю. Одна слеза медленно скатывается по щеке, падает на прогретый асфальт. А следом за ней прорывает плотину, и я больше ничего не вижу из-за пелены льющихся градом слез.
Плохо так. До колючего комка в глотке. И вместе с тем хорошо. Оттого что не нужно больше хранить разъедающий нутро серной кислотой секрет.
– Мамочка, ты у меня самая лучшая! Я тебя очень люблю. Только не плачь!
Тараторит уже медвежонок и ерзает на лавочке, притискиваясь к моему боку. Обхватывает ладошками за талию и трется носом о легкую ткань блузки.
Конечно, он меня любит. Это ведь я обрабатывала его коленки перекисью водорода, когда он падал с велосипеда. Я мазала его ранки, когда он заразился ветрянкой в детском саду. Я кутала его в десяток одеял и поила куриным бульоном с ложки, когда он простужался.
Его любовь безусловная. И моя такая же. Бескорыстная. Безграничная.
Переживаю постепенно эту бурю и кое-как справляюсь с истерикой, от которой колотит все тело. Вытираю тыльной стороной ладони слезы и фиксирую черные разводы, оставшиеся на коже.
Выгляжу, наверное, жутко с красным опухшим носом и безобразным размазавшимся макияжем.
Именно в таком виде меня застигает врасплох Никита. Пока я ревела белугой, он пересек двор и теперь стоит в полуметре от нас и пристально смотрит сверху-вниз, готовый наказывать того, кто меня обидел.
– Ты же говорил, что не сможешь приехать сегодня.
– Плюнул на все. Соскучился.
Качнувшись с пятки на носок, признается Лебедев, а я невольно расплываюсь в робкой улыбке. Странно немного, что Никита предпочел нас с Митей традиционному ужину в кругу семьи.
Неужели обошлось без недовольства со стороны Веры Аркадьевны?
Поинтересоваться не успеваю. Каменею, когда медвежонок вздергивает подбородок и озвучивает раскалывающий пространство пополам вопрос.
– Дядь Никит, а это правда, что вы мой… папа?
Лебедев тоже деревенеет. Растерянно моргает пару раз, трет подрагивающими пальцами виски, прочищает горло кашлем. Венка на его лбу ожесточенно пульсирует, заостряются скулы.
– Правда.
– А как мне теперь вас называть?
– Так и называй. Папой. Если хочешь, конечно.
С неугасающим волнением спохватывается Никита и делает пару шагов вперед. Опускается на корточки, упирает ладони в скамейку, облизывает пересохшие губы.
По отрывистому шепоту, по тревоге, застывшей во внимательных серых глазах, понимаю: переживает дико. Боится, что сын его не примет.
Пауза, разделившая мир на «до» и «после» затягивается. Тишина густеет и превращается в патоку. Отчетливо слышится Митино задумчивое сопение и наше с Никитой надсадное дыхание – одно на двоих.
Кажется, проходит целая вечность. А на самом деле – пара коротких секунд, прежде чем раздается смущенное детское.
– Хочу.
Воздух с Лебедевым выдуваем одинаково громко и постепенно расслабляемся. Напряжение отпускает, начинают шевелиться онемевшие конечности, пульс возвращается в норму.
Впереди у нас наверняка еще много сложных разговоров и неудобных вопросов, но это сейчас не важно. Важно то, что Митя по-прежнему смотрит на своего отца с нескрываемым восхищением и даже выпутывается из-моих объятий, чтобы соскользнуть со скамейки и встать рядом с Никитой.
– А ты точно больше не бросишь нас с мамой?
Сосредоточенно почесав нос, произносит медвежонок и замирает в ожидании лаконичного ответа. Такой уязвимый, что у меня грудь сдавливает стальным обручем.
– Точно.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Никита не подводит. Протягивает Мите руку, гулко сглатывает и осторожно жмёт детскую ладошку. После чего поднимается на ноги и устремляется к припаркованному неподалёку автомобилю. Чтобы выудить из багажника два больших пакета.
– Здесь – мясо, овощи, фрукты. Здесь – соки, пирожные торт.
– Тут продуктов на две недели. Пропадут же.
Невольно роняю я, оценивая габариты сумок, и запоздало прикусываю язык. Никита хмурится и направляется в сторону урны.
– Не надо – так не надо.
Отстранённо пожимает плечами, я же подхватываюсь. Догоняю его в пять размашистых шагов и мягко цепляю пальцами за локоть.
– Я ценю твою помощь, правда. Просто здесь, действительно, много.
– Значит, я останусь на ужин и уничтожу часть еды.
Выдаёт резонно и улыбается краешком губ он. Ну, а я обречённо качаю головой и шепчу едва различимое «невыносимый».
– Хорошо.
Принимаю предложение, которое больше похоже на ультиматум, и отмечаю, что в мир возвращаются цвета и звуки.
С площадки доносятся счастливые возгласы и шутливые споры. В барабанные перепонки врезается звонкое «трехочковый». А удары баскетбольного мяча отдаются в груди слабой вибрацией.
Небо кажется голубее, трава на газоне – зеленее, тюльпаны на клумбах – алее.
Или это я теперь смотрю на жизнь иначе. Верю, что самое трудное позади, и нам с Никитой удастся подарить медвежонку то, чего мы его лишили.
Семью. Пусть неправильную в глазах окружающих, но такую необходимую.
– Так, где у тебя соль, перец, паприка?
– Второй шкафчик слева.
Поднявшись за нами с Митей в квартиру, Никита по-хозяйски оккупирует мою небольшую кухоньку. Вешает пиджак на спинку стула, подкатывает рукава баснословно дорогой рубашки и принимается мариновать мясо. Управляется со стейками так умело, что я даже испытываю приступ тихой зависти, пока медвежонок разбирает подарки у себя в комнате.
Радиоуправляемый вертолётик последней модели. Пару модных головоломок. Футболку с логотипом Бэтмана.
Откуда Лебедев узнал, что Митя обожает комиксы про «Темного рыцаря», ума не приложу.
Бесшумно преодолеваю расстояние до плиты и из-за Никитиного плеча наблюдаю за тем, как он виртуозно выкладывает пласты мяса на противень.
Вздрагиваю, когда выпрямляется и поворачивается ко мне. Высекаю хрипло.
– Ты разбалуешь Митю, Никит.
– Меня так долго с вами не было, что я совершенно по-дурацки наверстываю упущенное время. Прости. Я постараюсь быть более умеренным.
Качнувшись, Никита упирается лбом мне в лоб и замирает. Столько всего транслирует, что я начинаю задыхаться. От хлещущей от него надежды. От легко читаемой в глубине серых омутов тоски. И от перемешавшейся с тоской заботы.
Чужие эмоции едва не сшибают меня с ног. Пронизывают насквозь. Концентрируются за грудиной. Заполняют пространство. Обостряют восприятие так, что негромкая трель дверного звонка слышится громогласной.
– Ты кого-то ждешь?
– Нет. Может, курьер ошибся.
Нехотя отлепляюсь от Лебедева и торопливо иду в коридор. Долго ищу ключи в сумочке, отпираю замок и меньше всего ожидаю увидеть на пороге Пашу.
Он мнётся на запылившемся коврике с далёкой от моего реального настроя надписью «Welcome» и нервозно поглаживает серую шерсть громадного плюшевого медведя.
Холод досады прокатывается вдоль позвоночника. Раздражение дёргает уголки губ вниз. И я много чего хочу сказать, но не успеваю.
Не слышу бесшумные шаги позади. Пропускаю Никитино фееричное появление. Цепенею, когда его горячая ладонь опускается мне на талию и скользит к животу.
Павел тоже отмерзает не сразу. Ошарашенно следит за наглой конечностью. Сухо откашливается. И задаёт поистине глупый вопрос.
– Лебедев, что ты здесь делаешь?
– Готовлю ужин.