Глава 25
Никита
– Ты кого-то ждешь?
Притираюсь лбом к Кириному лбу и замолкаю. Ревную ее, как сопливый пацан. Самообладание расшатано, кислота в глотке, в башке дурь.
– Может, курьер к соседям? Ошибся.
Беспечно бросает Кира и исчезает в глубине квартиры. Я же тщетно борюсь с взбунтовавшимися инстинктами и всухую им проигрываю.
0:5. Лебедев терпит сокрушительное поражение.
Приняв это, чертыхаюсь. Второпях споласкиваю руки, вытираю их кипенно-белым полотенцем, висящим на одном из многочисленных крючков, и выхожу в коридор.
Обстановку оцениваю за жалких пару секунд. Распахнутая настежь дверь. Примерзший к коврику баклан-Григорьев. Идиотский плюшевый медведь у него в лапищах.
И женщина. Моя женщина.
По крайней мере, так воет внутренний зверь. Он требует немедленно обозначить свою территорию, и я ему подчиняюсь. Придвигаюсь к Кире вплотную, приклеиваюсь подбородком к ее плечу, скольжу пальцами по тонкой талии.
Собственнический жест получается, на удивление, естественным и гармоничным. И, конечно, встает костью поперек Григорьевского горла. Откашлявшись, Павел пронизывает меня недовольным взглядом и выдает совершенно нелепое.
– Что ты здесь делаешь, Лебедев?
– Ужин готовлю.
От моего ответа, сопровождаемого изогнутой бровью и издевательской ухмылкой, Кирин незадачливый ухажер подвисает. Смешно лупает округлившимися глазами и глупо повторяет.
– Ужин?
– Да, ужин. На который ты не приглашен.
– Никита!
Кира неловко дергается под моими пальцами, но я крепче вплавляю ее в себя, мажу губами по ее виску и мягко прошу.
– Проверь мясо, пожалуйста.
Странно, но больше она не огрызается. Застывает ровно на мгновение. Недолго колеблется, высвобождается из кольца моих рук, которое я так настойчиво сомкнул, и легкой ланью уносится на кухню, чтобы там загреметь противнем.
Я же выдерживаю тяжелую паузу. Проигрываю в мозгу десяток вариантов от шантажа до мордобоя и останавливаюсь на самом непредсказуемом.
Раньше я бы размазал незадачливого Казанову по лестничной площадке, теперь – убираю руки в карманы и задумчиво наклоняю голову набок.
– Ты ведь знаешь, что Митя мой сын?
– Знаю.
Медленно кивает Григорьев, подтверждая мои догадки, и явно не врубается, к чему я веду. Судорожно мнет шерсть искусственного медведя и неловко переминается с ноги на ногу, теряя былой запал.
– А готов ли ты строить отношения с Кирой, понимая, что я всегда буду рядом? Буду гонять с Митей в хоккей, буду ездить с ним на рыбалку, буду ходить к нему на линейки в школу. Буду покупать ему новую экипировку. Буду учить водить, когда он немного подрастет.
Вываливаю это все пулеметной очередью и замолкаю, чтобы оппонент мог переварить дополнительные вводные и оценить масштаб моего предполагаемого присутствия.
Тишина повисает непроницаемая. Окутывает от макушки до пят и давит на уши. Оглушенный, Павел растерянно открывает и закрывает рот. Ну, а я пру дальше, как развивающий скорость паровоз. Или как профессиональный боец на ринге, почуявший вкус близкой победы.
Подсечка. Апперкот. Нокаут.
– Совместный отдых на море. Вылазка в горы. Празднование Нового года. Митины дни рождения. Меня рядом. Вывезешь?
Знаю, что не вывезет. Вижу это по изломленным дугой бровям. По поджатым губам, слившимся в одну линию. По замешательству, застывшему в невыразительных поблекших глазах.
Вижу и немного жалею больше уже не соперника с нелепым именем «Павлуша», как называет его Анастасия Юрьевна.
– На будущее запомни одну вещь, Григорьев. Семилетние пацаны не любят плюшевые игрушки.
Убедившись, что никто не собирается удостоить меня ответом, я заключаю отстраненно и спокойно притворяю дверь. Проворачиваю в замке ключ, как будто делал это не одну сотню раз, и двигаюсь на запах, ползущий из кухни.
Прислоняюсь к косяку и не успеваю обозначить свое появление. Кира спиной чувствует мое присутствие, разворачивается резко и холодно отчитывается.
– Мясо скоро будет готово.
Окинув меня пронзительным взглядом, от которого желудок прилипает к позвоночнику, она стремительно преодолевает расстояние от печки до порога. Шагает, как маленький локомотив, и пыхтит так же.
Обхватывает мою руку теплыми пальцами и тянет к себе, внимательно осматривая костяшки. Хмурится, повторяет тот же маневр с другой рукой и машинально кусает губы, забывая выпустить мою многострадальную конечность.
И, пока Кира разгадывает легкий, в общем-то, ребус, я впадаю в кратковременный ступор. Не шевелюсь, дышу через раз и с необыкновенным вниманием изучаю крылья ее маленького аккуратного носа, едва заметную ямочку на щеке и хрупкие выпирающие ключицы.
Я бы мог залипать на них целую вечность. Очерчивать их подушечками пальцев, рисовать вдоль них замысловатые узоры, касаться губами снежно-белой кожи…
– Никита!
– Ау?
Выныриваю из омута шальных фантазий, в которых накрепко завяз, и виновато поднимаю ладони.
– Задумался, извини.
– Так о чем вы говорили с Пашей?
– Не важно. Он больше тебя не потревожит.
– А у меня ты спросил? Может, я хочу, чтобы он меня тревожил?
С жаром высекает Кира и поднимается на цыпочки, чтобы казаться выше. Задевает по касательной – не смертельно, но болезненно.
Помню все ее прошлые слова и поступки. Понимаю, что отстаивает границы из чистого упрямства, а не из желания быть с Павлом. Но все равно реагирую остро.
Подаюсь вперед. Ловлю изящные девичьи ладони. И замираю прежде, чем утонуть в серо-голубых омутах.
– А ты хочешь?
Теряюсь в этой колдовской глади. Выпадаю на какое-то время из реальности. И вскоре стряхиваю наваждение, вслушиваясь в раздающийся на периферии слуха топот босых ног.
– Пахнет бомбезно. Мам, кушать скоро будем? Я проголодался.
– Через пять минут, милый. Мой руки, садись за стол.
Митин звонкий голос разламывает сковавшее нас напряжение. И мы отталкиваемся друг от друга, как одноименно заряженные шарики.
Кира ловко расставляет посуду, раскладывает столовые приборы и поливает овощной салат оливковым маслом и лимонным соком. Я смешиваю ореховый соус для мяса.
Действуем слаженно и больше не возвращаемся к провокационной теме. Ужинаем во внезапно воцарившейся гармонии – так влияет на нас Митя. Он сглаживает грозящие порезать нас с Кирой углы, стирает имеющиеся разногласия.
По крайней мере, Кира больше не спрашивает, о чем мы разговаривали с Пашей. А я не кидаюсь доказывать, что имею право лезть в ее личную жизнь.
– Мам, а можно дядя Никита… папа останется с нами посмотреть мультики?
Робко просит медвежонок, когда количество курицы уменьшается вдвое, а грязная посуда перекочевывает в раковину. Смотрит на Киру, не моргая, и я цепенею вместе с ним.
Вытираю о брючину покрывшиеся потом ладони. Сглатываю ставшую вязкой слюну. И мучительно размышляю.
Разрешит? Откажет? Или даст отсрочку и выпроводит до более подходящего случая?
Секунды, в течение которых молчит Кира, представляются гребанной вечностью. И я уже готовлюсь развернуться и выкатиться из маленькой уютной квартиры, когда слуха касается мягкое.
– Конечно, можно. Никита, пойдем. У меня здесь есть вещи отца, выберешь что-нибудь. Рубашка помнется.
– Спасибо.
Благодарю Киру вовсе не за комплект сменной одежды, состоящий из обычной черной футболки и серых спортивных штанов, которые она вытаскивает из шкафа в спальне, а за то, что держит слово и не мешает нашему с сыном общению.
Не настраивает его против меня. Не ищет предлогов, чтобы выпроводить меня за дверь. Не ломает детскую психику суровыми подробностями нашего с ней разрыва.
И это определенно дорогого стоит.
– Правда, спасибо.
Повторяю негромко и невесомо касаюсь ладонью ее щеки. Как будто впервые открываю для себя мир. Познаю безусловные ценности. Постигаю простые истины.
Оказывается, в настоящей семье (а Кира и Митя – настоящая семья) нет места эгоизму. Зато есть место безграничному терпению, доброте и безоговорочному принятию. И мне вдруг до выматывающего тремора во всем теле хочется стать частью этой семьи.
Возвращаться после работы в тихую гавань. Уезжать из города на все выходные. Жарить мясо на гриле, играть в волейбол, рассекать водную гладь пруда мощными гребками.
И доказывать Кире, что я достоин их с медвежонком.
– Я не должен был оставлять тебя тогда. Должен был в лепешку разбиться, чтобы сохранить наши отношения. Поверь, я очень жалею о том поступке.
Задыхаясь от переполняющих меня эмоций, выплескиваю все наружу. Мотор маслает так, словно вот-вот протаранит грудную клетку и вывалится прямиком на пол – к Кириным узким ступням.
Нежность затапливает. Откупоривает запаянные насмерть заглушки. Течет по венам вместо крови. Заставляет ловить Киру, когда она пытается сбежать из собственной комнаты, прижимать ее крепко к себе и осторожно целовать ее тонкие подрагивающие пальцы.
Таскать ноздрями кислород с ароматом ее легких духов. Дуреть от этой невинной, в общем-то, близости. И превращаться в зеленого пацана, вознамерившегося завоевать первую красавицу класса.
– Не нужно ворошить прошлое. Что сделано, то сделано, Никит.
Помедлив, сиплым шепотом высекает Кира, а мне внезапно хочется разворошить это самое прошлое. Вскрыть нарыв, который ноет и не дает покоя. Промыть медленно и болезненно гниющую рану. И озвучить, наконец, то, что вертится на языке.
Зажмуриваюсь. Пытаюсь выровнять дыхание и тут же прощаюсь с этой провальной затеей. Волнуюсь сильнее, чем в финале плей-офф, ныряя в мерцающие серебристые омуты.
– Кир, можешь ответить мне на один вопрос?
– Какой?
– Через пять дней после нашего расставания, когда я приезжал к твоим родителям, ты заходила в дом с каким-то парнем. Кто это был?
Слова из себя выдираю через силу. Потому что до сих пор кровоточит внутри. Наспех приклеенная на лицо маска соскальзывает и обнажает все, что кипит.
Как бы я ни старался забыть тот проклятый день, он навсегда отпечатался на подкорке. В мельчайших деталях. С подробностями, которые я хотел бы стереть.
Помнит его и Кира. Заторможено трясет головой. Запускает пальцы в растрепанные волосы. Палит меня не верящим взглядом.
– Ты приезжал?
* * * * *
Чуть меньше восьми лет назад.
– Никита! Давай скорее. Опаздываем!
Кричит из коридора мама, а я кривлюсь. Ехать на Дашкин день рождение не хочется до ломоты в костях. Хочется отмотать время назад и никогда не заводить с ней интрижку. Не звать ее на свидания, не зависать в барах и не расхлебывать последствия случившейся пару месяцев назад близости.
– Иду я. Иду.
Выкатываюсь следом за родителями из квартиры и неуклюже прочесываю пятерней взъерошенные волосы. Отличаюсь от разряженных в пух и прах предков, как старый раздолбанный Москвич от только что купленного понтового Мерса.
Да я и сам в хлам раздолбанный. Лью в себя немерено. Сплю как придется. И зачем-то названиваю Кире, зная, что она занесла мой номер в черный список. Ее батя тоже занес. Только сначала послал таким дальним маршрутом, что я аж присвистнул.
– Господи, сын, во что ты оделся? Выглядишь как… гопник из подворотни.
Поджав губы, укоряет меня мама. Подключается и отец. Хмуро изучает мою измятую футболку черного цвета и рваные джинсы, болтающиеся на бедрах. Фыркает снисходительно и полирует сквозящее изо всех щелей недовольство вопросом.
– Что Даше дарить будешь?
– Деньги.
Небрежно пожимаю плечами и демонстрирую родакам тисненый конверт. В ответ получаю тонну осуждения пополам с презрением и синий бархатный футляр. Внутри ажурный браслет из белого золота. Кое-где во вкраплениях поблескивают бриллианты.
Смотрится стильно и дорого. Только мне все равно.
– Девочка этот день столько ждала, а ты…
– А я снова не оправдал ваших надежд. Бывает.
Снова веду плечами и благодарю небо за то, что мы успеваем спуститься к парковке и у меня появляется возможность прыгнуть за руль и врубить радио. Чтобы не слушать их монотонный бубнеж и вечное «Никита, нельзя так. Подумай, что скажут люди».
– Останови у «Блум Маркет».
Командует батя, когда мы проезжаем мимо цветочного бутика, и через десять минут возвращается с двумя громадными букетами. Эти веники с трудом помещаются в зазор между предками и заставляют морщиться и чихать.
Ненавижу отцовский размах, с которым он подходит к любому делу. Ненавижу Вершининский пафос, которого у каждого в этой семье с лихвой. Но больше все ненавижу себя.
За то, что не имею достаточно смелости, чтобы забить на чужие ожидания и начать жить так, как хочется мне.
– Ну, что сидишь, сын? Давай поздравляй именинницу.
Стучит костяшками пальцев по обшивке кресла батя. Вытаскивает из клубка мыслей, застрявших в башке. И я подрываюсь.
Вываливаюсь из Ауди на асфальт. Неуклюже взбегаю по ступенькам модного ресторана и без особого энтузиазма запихиваю Даше в руки цветы и браслет. Роняю дежурное «с днюхой», едва касаюсь щекой ее щеки и сливаюсь с толпой, вплывающей в банкетный зал.
Гостей здесь целое море. Столы ломятся от закусок. Девушки соревнуются друг с другом в красоте нарядов и высоте каблуков. Мужики смахивают пылинки с безукоризненных рубашек и пиджаков.
И я один смотрюсь неуместно. Вызываю у предков неконтролируемый приступ стыда. Вынуждаю Николая Ильича выразительно кашлять и шептать что-то на ухо моему бате.
Правда, в очередной раз высказать, какой непутевый у него сын, батя не успевает. Модный ведущий берет микрофон и начинает торжество. Призывает всех наполнить бокалы и передает слово отцу именинницы.
– Доченька, ты знаешь, как сильно мы с мамой тебя любим и как сильно хотим, чтобы ты была счастлива. Поэтому первый тост я хочу поднять за исполнение твоих желаний, за твою вечную молодость и красоту и за ваш союз с Никитой. Ура!
Звонко выкрикивает будущий тесть, а меня захлестывает отвращением к самому себе. Становится тошно и мерзко. До проливающейся из бокала на грудь воды.
– За Дашу!
– За любовь!
– За семью!
Доносится со всех сторон звонкими переливами, и меня окончательно закрывает. Падает забрало. Какая-то ядреная хрень выпрыскивается в кровь.
Не могу больше находиться в этом рассаднике лицемерия. Разворачиваюсь круто на пятках и начинаю проталкиваться сквозь толпу. Пихаю кого-то плечом, задеваю кого-то локтем, оттаптываю носы чьих-то темно-коричневых туфлей.
Мелькающие на периферии зрения лица превращаются в невыразительное мутное пятно. Желудок сжимает болезненным спазмом. Капли пота стекают вниз по виску.
Душно здесь. Или это меня штормит?
– Сын, ты куда?
– Никита, ты что себе позволяешь?
Пропитанные негодованием вопросы ударяются в мою прямую, словно палка, спину и отскакивают на пол не причиняющими вреда мячиками. Кто-то пытается ухватить меня за запястье, кто-то цепляется за край футболки, но я пру к выходу, как мощный арктический ледокол.
Стряхиваю с себя чьи-то пальцы. Вываливаюсь на улицу и жадно хватаю ртом воздух. Нащупываю в кармане джинсов брелок с карабином. Заталкиваюсь в автомобиль комком пульсирующих нервов. Срываюсь с места с оглушительным свистом.
Телефон трезвонит, не переставая. Швыряю его на пассажирское сидение и ожесточеннее давлю на педаль газа. Ладони немеют от того, как сильно я стискиваю руль.
Но я не замечаю таких мелочей. Почти кладу стрелку спидометра. Создаю пару аварийных ситуаций прежде, чем домчаться до дома Кириных родителей. Торможу в сотне метров от знакомых ворот и несколько раз прикладываюсь лбом о руль.
Не знаю, что скажу Кире. Не знаю, как буду вымаливать прощение. Леденею. И буквально в следующую секунду лечу в кратер с кипящей лавой.
Воображаемая магма с шипением разъедает кожные покровы, стремительно плавит кости и, наконец, добирается до самого сердца. Окутывает адским коконом и его.
Из-за поворота выскальзывает светловолосый бугай в синих спортивках и белой футболке, облепляющей литые мускулы. А рядом с ним семенит Кира. Обвивает его широкую талию руками. Прижимается щекой к боку.
Дефибриллятор. Разряд. Реанимация.
Провожаю непринужденно болтающую парочку взглядом до самой калитки и только потом вываливаюсь наружу, озлобленно сжимая чудом заткнувшийся гаджет. На трясущихся ногах подгребаю туда, где несколько секунд назад топталась Кира. Шарахаю кулаком по звонку. Не успеваю досчитать до пяти, как распахивается дверь.
– Никита?
– Здравствуйте, Анастасия Юрьевна. Киру позовите. Пожалуйста.
– Кира не будет с тобой разговаривать.
Границы приличия держу с трудом. Хочется оттеснить сцепившую пальцы в замок женщину в сторону и прорваться внутрь, лишь бы избавиться от гнетущего ощущения, что я безнадежно опоздал.
– Это вы так решили?
– Нет. Так решил ее молодой человек. О моей дочери есть кому позаботиться, Никита.
Хлесткие фразы лупят наотмашь. Мотаю башкой, как будто только что получил кувалдой по челюсти, и пытаюсь сфокусироваться на лице несостоявшейся тещи.
Не удается. Плывет все. Или это я плыву?
– В одном я с тобой соглашусь. Вы разного круга, Никита. Ты никогда не сделаешь Киру счастливой. Уезжай. Забудь наш адрес. И телефон Кирин забудь.
Безжалостно добивает Анастасия Юрьевна и с грохотом захлопывает перед моим носом дверь. А следом на экране вибрирующего мобильного всплывает короткое сообщение.
«Возвращайся скорее. Даша упала в обморок, ее отвезли в больницу».
Читаю между строк логичное «Она носит твоего ребенка. Как ты можешь?» и захлебываюсь в удушающем чувстве вины.