Глава 9

— Чего?

Слава глядит на меня своими большими глазами, а я не в состоянии сдержать улыбки. Все-таки есть что-то в этой девочке, что-то, что заставило меня обратить на нее внимание.

— Послушай, — я беру один из стульев, стоящих в углу, и сажусь напротив Славы, так чтобы глаза наши были на одном уровне. — Мое предложение остается в силе.

— Нет, я…ты… блин, — она запинается, смешно морщит маленький носик, чудо, куда ей матерью одиночкой становиться. Я даю ей время переварить полученную информацию. Тяжело вздохнув и тряхнув головой, она наконец-то собирается с мыслями и продолжает: — Все это очень странно, твое предложение, твои постоянные изменения, твой… брат… Наверное, в прошлый раз ты был прав и таким образом решилось бы множество проблем, но… — она отворачивается, кусает губы, моргает часто, словно слезы сдержать пытается, а я себя мудаком последним чувствую, виноват ведь, как пить дать виноват. — Все это слишком, для меня слишком, понимаешь, мне о ребенке думать надо и качели эти бесконечные ему явно не на пользу, и твоя семья, они не поймут, — она косится на дверь, а я вполне серьезно подумываю над тем, чтобы пойти и все же набить морду братцу, останавливает лишь то, что он за меня действительно волнуется, еще пару лет назад я и сам был на его месте и то, что сделал тогда я, то, как поступил с Ларой…

До сих пор от самого себя тошно.

Я не понимал ничего, не слышал, думал, что лучше всех все знаю и брата защищаю, а на деле, чуть девчонку не сломал своими неосторожными словами. Влез туда, куда лезть не следовало и отхватил по роже. Заслуженно в общем-то.

— Моей семье и не нужно ничего понимать, отчитываться о своем выборе я не собираюсь, одобрения тоже искать не стану, но ты сейчас очень сильно на их счет ошибаешься.

Говорю и понимаю, как, должно быть, сейчас бредово звучат для нее сказанные мною слова. Матвей ее несколько минут назад фактически аферисткой-оборванкой назвал, не со зла, конечно, и не с высоты своего статуса, а просто по-человечески обо мне беспокоясь.

— Да ну? — усмехается она, взглядом буравит, а мне сейчас так откровенно хочется смеяться. Смешная она, когда злится, улыбку вызывает.

— Слав, — прочищаю горло, — Матвей бывает резок, но не принимай его слова близко к сердцу, он просто обо мне беспокоится, у нас это семейное.

Она молчит, взгляд опускает и вроде хочет ответить, но словно слова правильные подбирает. Я не тороплю, понимаю все же, не дурак, сам напортачил – а брат добавил. Матвей, естественно, извинится, позже, когда дойдет до него, что не прав был, я в этом уверен. И беспокойство его мне понятно, однажды я уже дел натворил, он терпел, бизнес тянул, меня из трясины вытаскивал, я ему за это благодарен.

Не будь тогда рядом брата, сложно представить, чем закончился бы мой срыв.

— И все же я не понимаю, почему я, нет, мне понятно, в целом, что… в твоей ситуации, наверное, такой вот брак — это выход, но я не понимаю, почему я, просто потому что на глаза попалась несколько раз и случай удобный подвернулся?

— Что ты хочешь от меня услышать, Слав? Я не могу сказать, что внезапно воспылал к тебе глубокими чувствами, это глупо и неправда, но ты мне нравишься, и я для начала этого достаточно, — знаю, что звучат мои слова резко, но и врать не хочу, да и незачем. Она мне нравится, и есть в ней что-то, что-то из-за чего я не могу просто выбросить ее из головы.

Может непосредственность ее, порой наивность. Я же как идиот последний, наблюдал, как это чудо с дружком своим мою тачку стикерами обклеивали и ничего не делал, стоял, смотрел и только улыбался. А они хорошо постарались и стикеры, чтоб их, качественные были, даже слишком, пацанам на мойке пришлось здорово попотеть, а мне хорошо заплатить, и я все равно продолжал улыбаться, как умалишенный.

Эта девочка вызывает во мне странные, противоречивые чувства, но рядом с ней я чувствую себя живым. Вот так просто, местами глупо и нелогично, да вот семейное это у нас, никакой логики, никакого обоснуя. Что мать с отцом, что брат, что я, и мне даже представить страшно, что будет, когда придет очередь Лизки.

— Я от тебя ничего не хочу, все, чего я хочу — оказаться дома, в своей квартире, — насупившись, Слава делает неуклюжее движение, стремясь подняться на ноги, но что-то идет не по плану, и она валится обратно в кресло, и я — дебил конченный — не могу сдержать смешок. Славка хмурится еще больше, сопит, смотрит на меня так, что я уверен, умей она убивать взглядом, мне бы уже панихиду заказывали.

— Колобок ты мой, — мне нравится ее дразнить, нравится и все тут, она милая такая, когда краснеет, пыхтит недовольно, взглядом меня своим убийственным сверлит, как в тот день, когда явилась ко мне в квартиру, вся такая смелая и грозная.

Я дурак, конечно, по-свински себя повел, она не виновата была, естественно, просто бывают моменты, когда ты на весь мир злишься, на несправедливость его, на участь свою. И винишь всех, особенно тех, у кого есть то, чего никогда не будет у тебя, а они не ценят, так беспечно относясь к самому ценному, что есть в жизни. И она меня тогда разозлила, отчитывать меня пришла, правдорубка. А где мозги были, когда вплоть до шестого месяца за руль садилась? Я психанул тогда и перекрыл ей зачем-то выезд. Детский сад — честное слово, потом уже понял, как глупо все это выглядело. У нас это семейное — сначала делать, потом думать.

— Я не колобок и уж тем более не твой, отвези меня домой, пожалуйста.

— Отвезу, — соглашаюсь, — а ты пообещаешь хотя бы подумать над моим предложением.

Она качает головой, мол, опять двадцать пять, да, малыш, будет, и тридцать пять и сорок, и так, пока не придем к обоюдному согласию.

— Как ты себе это представляешь? Мы будем делать вид, что семья? Возьмем и поженимся, толком не будучи знакомы, не зная предпочтений, привычек, плюсов и минусов друг друга? Может, я храплю, у меня скверный характер и плохая наследственность? И вообще, может, твой брат прав и я аферистка, и…

— И хватит нести чушь, не думаешь же ты, что я совсем дебил и не разузнал о тебе все, что только можно и нельзя прежде, чем делать тебе предложение стать моей женой.

Она хлопает глазами, смотрит на меня подозрительно, не веря, прищуривается, не до конца, видимо, понимая смысл сказанных мною слов. А потом ее глаза расширяются, вспыхнувший во взгляде нехороший огонек не предвещает ничего хорошего.

— То есть…что значит… ты еще и в моем грязном белье копался? Замечательно, прекрасно просто.

— Не особо-то оно и грязное, — пожимаю плечами, ее дразню, нет, мне это никогда не надоест, видеть, как розовеют ее щеки, как расширяются и без того огромные глаза, как она кусает уже истерзанные губы. И как тут себе в удовольствии откажешь? — Послушай, подобного рода отношения действительно выглядят странно, но кто сказал, что они заведомо провальные?

— Знаешь, я, кажется, поняла, ты ненормальный, это бы объяснило стремительные перемены и почти абсурдное предложение, — заключает она и осматривается по сторонам, словно в поисках предмета, что сможет ее защитить.

— Я — нормальный. И предложение мое тоже нормальное, не совсем классическое, но нормальное. Однажды я уже пробовал строить отношения по всем правилам, ничем хорошим это не закончилось.

Я не люблю вспоминать эту часть своей прошлой жизни. Больно, когда тебя предают, еще больнее, когда придают любимые. И я даже не знаю, что было больнее: понимать, что женщина, которую ты любил так, что дышать без нее было сложно, растоптала твои чувства, изменяя тебе раз за разом, или то, что она сначала пыталась повесить на тебя ребенка, которого в принципе быть не могло, а потом исчезла с горизонта. А я ведь счастлив был, не ходил — летал, на руках готов был ее носить, ее и малыша внутри. А потом идиотский спор по пьяни, частная клиника репродуктивной медицины и диагноз, в который не хотелось верить.

Я и не поверил, даже мысли не допускал, что Ника могла мне соврать, проверялся, в разных клиниках, цепляясь за исчезающую надежду, за догорающую веру. На пятый или шестой раз я остановился, наконец поняв очевидное.

Домой гнал, нарушая все правила, в глаза хотел ей посмотреть, услышать объяснение, да что угодно, просто услышать. А дом встретил меня тишиной, пустыми полками шкафов и запиской на столе. Ника ушла, молча, собрав вещи и на бумажке оповестив меня о том, что я никакой не отец ее ребенка, а истинный папаша, узнав о будущем отпрыске, забрал обоих за границу.

А я остался, со своей проблемой, один. И как-то пошло-поехало. Бесконечные загулы, алкоголь, череда каких-то баб, я катился ко дну, пока брат пахал за двоих. Вся эта хрень длилась полгода, я практически не просыхал, как печень себе не посадил — неясно, а потом Лизка приехала, на каникулы, сюрприз сделать решила, малявка еще была, по сути, но так она на меня смотрела, с таким болезненным разочарованием, что мне самому от себя мерзко стало. Нам тогда стоило немало сил уговорить ее остаться, а мне обещания, что больше этого не повторится. Больше и не повторилось. Я взял себя в руки, с головой ушел в работу, сутками напролет пропадал в офисе, а когда не был в офисе — торчал в ресторанах, открывая один за другим. Матвей сначала не в восторге был, но лучше так, чем я снова к бутылке притронусь.

А после был этот чертов День города и угораздило же меня именно в тот момент в родном городе оказаться. Отец тогда развел бурную благотворительную деятельность впечатляющих масштабов, а времени на посещения всего этого добра не нашлось, не разорваться же. Так меня в тот проклятый детдом и занесло, думал с ума сойду, все вокруг благодарят за что-то, улыбаются, а я, в общем-то, никакого отношения, кроме фамилии, к их благам не имел.

Стоял там, как дебил, принимал слова благодарности и думал, что нужно бы поменять билет и в Питер, подальше от всего этой бурной деятельности. А потом, в коридоре, когда я благополучно возвращался в актовый зал, где вовсю шел концерт по случаю праздника, на меня налетело вот это чудо, в слезах. Помню, как слушал ее, как впитывал каждое слово, не пытаясь успокоить и слова мои, по правде сказать, резковаты были, но видно эффект определенный возымели.

Это была наша первая встреча.

Вторая случилась этой весной, бизнес я свой продал, после определенных событий, в которые смело, но тупо вляпался брат, и вернулся домой, помогать сестре вливаться в семейное дело. Правда, кто кому помогал — вопрос все еще открытый. Я скорее был отдушиной для сотрудников, по которым, совершенно не стесняясь, Лизка изо дня в день катком проезжалась. Ее боялись, на меня — молились. Такой вот тандем у нас получился. Славу я узнал практически сразу, она, в общем-то, и не изменилась. Смотрел со стороны, как глаза у нее горят при виде придурка ее женатого, и каждый раз думал: а может ну его, этот контракт.

Третья наша встреча случилась во дворе дома, через несколько дней после моего переезда в новую квартиру. Я тогда впервые за много дней протрезвел, голова трещала нещадно, сдохнуть хотелось, очередные результаты анализов ничего не дали, смысла продолжать надеяться на чудо больше не было, я снова сорвался, благо во все тяжкие не ударился, а тут опять эта девочка, и теперь уже глубоко беременная.

Я не удивился, даже когда понял, что по соседству жить будем, подумал тогда, что придурок о беременной любовнице позаботился. Одного не понимал — свою реакцию нездоровую. Шло время, папаша все не наблюдался, а меня все больше бесило абсолютно безответственное отношение горе родителей, то ли собственное бесплодие роль сыграло, то ли еще от чего переклинило. А потом она ко мне заявилась, с угрозами своими, тогда я, наверное, впервые поддался эмоциям, наговорил какой-то ерунды, потому что разозлила.

А ко всему прочему была еще беременная жена брата, округлившаяся и счастливая. Я смотрел на них и завидовал, сильно завидовал. И тоже хотел, чтобы вот так, чтобы моя женщина носила моих детей.

Дальше все полетело к чертям, навязчивая идея, мысли все к одному сводящиеся, досье, спасибо связям семьи, и полное понимание ситуации. Помню, как читал и не верил глазам. Квартира ей досталась по инициативе отца, не напрямую, естественно. Компания тогда благополучно выкупала и сносила старые дома, сейчас на их месте стоят новые и не только дома, а жильцам предложили вполне себе хорошую альтернативу, тогда у руля еще находился отец, кого-то из жильцов переселили, кому-то более чем хорошо заплатили, больше, чем следовало бы, зато, по совести, у отца насчет этого пунктик, он, конечно, потерпел убытки, но выиграл время и никого не обидел.

— Ты слышишь меня? — голос Славы вырывает меня из размышлений о прошлом. — Кирилл?

— Да, извини, ну так что скажешь? Подумаешь?

— Хорошо, — она произносит на выдохе, закатывает глаза, и руки на груди складывает, поверх уже довольно большого живота, — я подумаю, но и ты пообещай, что, если я откажусь, ты оставишь меня в покое.

— Договорились, — я соглашаюсь слишком быстро, вру, конечно, безбожно, но ей об этом знать незачем.