Глава 8

Глава 8

Ярослава

— Я не собираюсь вешать своего ребенка на твоего брата и твое расположение мне тоже не нужно, я просто хочу уйти отсюда и больше не видеть вашу семейку, надеюсь, это понятно? И квартиру я получила, потому что детдомовская, а не за какие-то особые услуги, только никого из вас это не касается.

Ни разу в жизни мне еще не было так мерзко и противно. Даже в тот момент, когда Вадим сунул мне деньги и в приказном тоне попросил избавиться от совершенно ненужного ему ребенка.

А сегодня меня словно в ведро с помоями окунули, хорошо так, с чувством и расстановкой, и еще сверху полили. Я не заслужила всего этого, я вообще всей этой грязи не заслужила. Я просто хотела спокойно жить, родить и воспитывать ребенка, закончить университет, и у меня для этого было все.

Я ни о чем не просила и уж точно не собиралась вешать на кого-либо своего сына.

И сейчас, стоя напротив двух братьев, после услышанного разговора, я отчетливо понимаю, что что бы ни произошло, я со всем справлюсь сама и ребенка я своего не отдам, никому и никогда. Любому, кто хотя бы подумает в эту сторону, вцеплюсь в глотку и перегрызу. Потому что мой сын — это только мой сын.

И уж точно я не собираюсь терпеть оскорбления со стороны богатеньких, избалованных жизнью придурков, почему-то решивших, что я чем-то хуже них.

Дешевый пуховик ему, видите ли, не пришелся по вкусу, джинсы не в той ценовой категории.

— Слав, — Кир делает шаг в мою сторону, а я отступаю и как ненормальная трясу головой просто для того, чтобы не расплакаться от унижения, и чтобы дать понять: слушать я больше ничего не хочу и не стану.

Мне это все не нужно, я просто хочу домой, туда, где мне хорошо и спокойно. Туда, где на меня не будут смотреть свысока, туда, где меня не будут судить по одежде и вешать ярлыки, лишь потому что у меня нет денег на дорогие вещи, но есть квартира в хорошем доме.

— Просто отвези меня домой и давай, пожалуйста, на этом закончим, — произношу уже менее эмоционально.

Я не хочу никаких разборок, никаких скандалов, мне достаточно было того, что я оказалась в больнице после последнего нервного потрясения. Мой ребенок всего этого не заслуживает.

Пока я пристально таращусь в пол, Кир, как-то совершенно незаметно для меня, оказывается слишком близко и прежде, чем я успеваю среагировать, хватает меня и бережно прижимает к себе, невзирая на мои попытки сопротивляться. Он сильнее и больше, а у меня малыш в животе, и я перестаю брыкаться, чтобы не навредить своем ребенку. Ничего, не будет же Кир держать меня в объятиях вечно, рано или поздно выпустит.

— Уйди, — слышу его голос над своей головой, а потом Кир отстраняется, затаскивает меня в кабинет и захлопывает дверь.

— Что ты делаешь? Кирилл, послушай…

— Нет, это ты послушай, я дурак и все это… я не знал, что он позволит себе высказываться в подобном тоне, я не знаю, какая собака его укусила, обычно он не такой и…

— И не вешает ярлыки на людей, судя по одежде? Да?

Не знаю почему, но именно этот момент хорошенько отпечатался у меня в голове. Словно я какая-то нищенка-оборванка и не заслуживаю даже нормального обращения. Мне не привыкать, я ведь детдомовская и какая-то степень пренебрежения сопровождает меня почти все мою жизнь, но именно сегодня социальное неравенство чувствуется особенно остро.

В этом огромном, богато обставленном доме я действительно лишняя деталь. И я не хочу что-либо менять. Меня устраивал мой мир, до появления в нем Кира, до его внезапного преображения, до его предложения. И я хочу вернуться туда, где мне было уютно. В свою зону комфорта.

— Слав ты неправильно поняла.

— Я не хочу ничего понимать, я просто хочу домой. И хочу, чтобы меня оставили в покое, ты в том числе. Мне и одного богатого мудака хватило, второго мне не надо. Так что…

Моя тирада остается неоконченной, потому что в этот самый миг Кир, издав какой-то странный звук, толкает меня к запертой двери, прижимает к холодной деревянной поверхности и делает то, чего я ожидаю меньше всего — целует. С напором каким-то совершенно бешеным, одержимо и яростно. Я в жизни своей никого кроме Вадима не целовала, но он никогда не целовал меня вот так, словно этот поцелуй — жизненная необходимость.

Кир отстраняется лишь на секунду, проводит языком по моим саднящим от его напора губам и снова углубляет поцелуй, напирая, заставляя подчиниться его воли. Большая мужская ладонь ложится на мой затылок, слегка надавливая, чтобы не сопротивлялась, не пыталась уклониться, пока язык сплетается с моим, вынуждая ответить на поцелуй. И, наверное, это глупо и неправильно, и я обязательно об этом пожалею, но я отвечаю, отвечаю так, как в жизни никому не отвечала. Руками обхватываю шею Кира, я сама прижимаюсь к нему.

­— Тихо-тихо, — он прекращает меня целовать, а я тянусь неосознанно за ним, мозг еще не включился, а тело протестует. — Мы здесь не одни, — смеется, за что вполне оправдано получает удар в плечо.

— Да ты… Да иди ты.

Он берет меня за запястья, продолжая улыбаться, подводит к большому кожаному креслу и сажает на него. Сам же садится на корточки у моих ног, продолжая удерживать мои руки в «оковах», видимо, чтобы драться не продолжила и заглядывает в мои глаза.

— Послушай, я, наверное, не с того начал и вообще составил о себе не самое лучшее впечатление, да? — он усмехается, и вроде расслаблен, но чувствуется исходящая от него неуверенность. — Но я могу дать тебе слово, что больно не сделаю, предложение мое в силе и ребенка твоего я как своего воспитаю.

— Нет, — мотаю головой, — мы сами справимся. А ты наверняка найдешь кого-нибудь…

— Да нахрена мне кого-то искать?

— Ты сам сказал, что тебе нужна жена… семья, чтобы…

— А в твою хорошенькую головку не приходила мысль, что я просто безбожно врал и ляпнул первое, что пришло мне в голову?

Не приходило. А потому я, абсолютно сбитая с толку, глупо хлопаю глазами. Что значит соврал, а главное зачем?

Кир тем временем поднимается на ноги, подходит к окну, и сует руки в карманы. Смотрит куда-то вдаль, хмурится, словно собираясь с мыслями и решая, стоит ли вообще продолжать говорить.

— Тогда я тем более не понимаю зачем тебе я и мой ребенок. У тебя могут быть свои, к чему такая спешка и…

— Не могут… Я не могу иметь детей, Слава, — он говорит тихо и, повернувшись ко мне, сверлит меня пропитанным болью взглядом.

— И ты решил, что можно взять моего? — я понимаю, что, наверное, слишком резка, и я даже не представляю, что должен чувствовать человек с подобным диагнозом. Но еще недавно он изводил меня грохочущей по ночам музыкой и водил в квартиру девиц, совершенно не заботясь о продолжении рода.

Он вздыхает, возвращается ко мне и задает совершенно неожиданный вопрос:

— Ты меня совсем не помнишь, да?

Я смотрю на него, всматриваюсь в черты и совершенно не понимаю, о чем он толкует. Как я могу его помнить, если увидела впервые в тот день, когда он заехал в квартиру по соседству со мной?

Он ждет ответа, ждет молча, словно давая мне возможность осознать какую-то только ему одному известную истину. А я как ни стараюсь, не могу понять, где мы могли встречаться. Не то, чтобы я когда-то вращалась в кругах молодых бизнесменов-рестораторов.

Кир немного хмурится, потом улыбается, только глаза грустные.

— Детдом номер пять, — произносит он, — четыре с половиной года назад, концерт в честь дня города. Ты так переживала, что готова была отказаться петь, — он улыбается, вокруг глаз появляются едва заметные морщинки. И вот сейчас, именно в этот момент что-то в чертах его лица становится отдаленно знакомым.

Я мысленно возвращаюсь в тот день, когда за несколько минут до выступления, меня охватила такая жуткая и всепоглощающая паника, что я не то, чтобы петь, я дышать толком не могла.

Помню, как вылетела из актового зала, как бежала по длинному коридору в сторону туалета, едва сдерживая тошноту и рвотные позывы, я буквально ощущала тогда, как сокращался мой желудок. Мне было действительно страшно. Казалось, что на мне лежит огромная ответственность, ведь на концерте присутствовали спонсоры, благодаря которым наш детский дом преобразился до неузнаваемости, в частности полная реконструкция была проведена в актовом зале, на сцене которого мне предстояло выступать. В тот день я впервые встретилась лицом к лицу с панической атакой.

— Нет, — мотаю головой, не веря собственным догадкам. — Быть этого не может, это не мог быть ты, — бросаю на Кира ошарашенный взгляд.

— Ты испортила мою любимую рубашку, — он усмехается, и взгляд его меняется, словно каким-то теплом наполняется.

Да, я помню как летела по коридору, не замечая ничего вокруг, помню, как влетела в мужчину в дорогом костюме — одного из спонсоров нашего детдома и до сих пор помню темно-коричневое пятно, расплывающееся по белоснежной ткани рубашки, стоимостью в целое состояние.

Но тот мужчина был старше, у него была густая борода и выглядел он иначе. Солиднее. Строже.

Я вновь и вновь скольжу взглядом по Кириллу, пытаясь отыскать в нем образ того мужчины и как ни стараюсь, мой мозг не хочет сопоставлять факты.

— Вспомнила?

— Ты выглядел иначе, и… Ты молодильных яблок наелся что ли? — из груди вырывается нервный смешок.

— У меня тогда был непростой период, — он отводит взгляд, вздыхает шумно и на лице его появляется болезненная гримаса, словно само воспоминание о том непростом периоде причиняет ему нестерпимую боль. — Ты изменилась.

— Благодаря тебе.

Я не лгу и не пытаюсь льстить, лишь констатирую очевидный факт. Я была жуткой, вечно сомневающейся в себе и своих силах, трусихой. Старалась не привлекать к себе лишнего внимания, считая, что если не отсвечивать, то и проблемы будут обходить стороной. А тут концерт этот, и нельзя было в нем не участвовать, особенно когда все в курсе, что ты вроде как петь умеешь.

Меня тогда даже слушать никто не стал, отказы категорически не принимались, а мне так страшно было, что сквозь землю провалиться хотелось. Стоило только представить полный зал людей, направленные на тебя камеры журналистов, снимающих очередной репортаж, пронзительные оценивающие взгляды, как страх сковывал своими липкими щупальцами.

А потом я с разбегу влетела в объятия незнакомца, вот тогда мне стало еще страшнее. Помню, как таращилась на него, тихо умирая от ужаса, как смотрела на темное пятно, образовавшееся на рубашке благодаря моей неуклюжести и глупости, и думала, что это конец, просто конец. А он только лишь поинтересовался, в порядке ли я и не нужно ли мне помочь. И я расплакалась, вот как стояла там в коридоре, так посреди него и расплакалась, перед совершенно незнакомым мужчиной в дорогом костюме, и вывалила все на этого самого мужчину, а потом чуть со стыда не сгорела, когда, выговорившись, наконец в себя пришла. И ужаснулась произошедшему, ругая себя за несдержанность и устремив взгляд в пол.

«Никогда не позволяй собственным страхам и сомнениям, брать над тобой верх, иначе в этой жизни ты всегда будешь позади других, и всю жизнь каждый кому не лень будет вытирать о тебя ноги. Ты же этого не хочешь?» - так прозвучали его слова, после моей жалобной речи.

Ничего особенно, но почему-то именно они сыграли решающую роль. Того мужчину я больше не видела, в актовом зале он не появился.

— Я бы тебя не узнала, — я опускаю взгляд, под его пристальным.

— Ты и не узнала, — усмехается Кир, — не только сейчас, но и этой весной.

Я снова перевожу на Кира удивленный взгляд, теперь уже окончательно запутавшись. Что значит этой весной?

— Не помнишь? А я помню, ты к нам вместе с переводчиком из бюро хвостом пришла.

Я действительно тогда подрабатывала в бюро переводов, на подхвате. У них тогда завал был, и они набирали стажёров, мне удалось попасть. Это был хороший опыт.

— Еще бы, ты уже тогда никого не замечала, кроме этого… — Кир морщится, словно ему неприятно само существование Вадима.

— Прости, — я и сама не знаю, за что именно извиняюсь, просто испытываю потребность.

— Это лишнее, — он снова улыбается, — я просто отвечаю на твой вопрос: нет, я не решил, что можно взять твоего ребенка. Прозвучит странно, но, когда вселенная раз за разом сталкивает меня с тобой, приходится делать выводы.

Теперь он откровенно надо мной смеяться.

— Так вот откуда ты знаешь Вадима, только не говори, что ты еще и строительной компанией владеешь.

— Не владею, это компания моего отца, скоро она будет принадлежать сестре, я просто был на подхвате, у меня только доля. Твой Вадим мерзкий тип, я не был в восторге от такого сотрудничества, мы строили сеть супермаркетов, его задачей было получить наше согласие.

— Я всегда думала, что заказчик диктует правила, а не наоборот.

— Не в этом случае, видишь ли, мой отец практически монополист, так или иначе все более-менее пригодные для строительства зоны давно им выкуплены, а те, что не наши, принадлежат либо друзьям, либо родственникам. В этом городе ничего не происходит без разрешения… в общем, не так просто новым людям здесь диктовать свои правила.

— Поэтому он побледнел при виде тебя, да? — я вспоминаю, как изменился в лице Вадим, когда на горизонте появился Кирилл.

— Отчасти. Но тут дело скорее в его тесте, — Кир делает паузу, уголок его губ дергается, на лице появляется ухмылка. — Если придурок потеряет контракт, мало ему не покажется.

— Я этого не знала. В принципе, я вообще ничего о нем не знала, — пожимаю плечами, понимая, насколько была слепа и глупа.

— И еще, думаю, мне стоит извиниться за свое поведение, я тебя порядком достал, да? — он встает, отходит от меня и снова подходит к окну. — Это меня не оправдывает, но, честно говоря, я даже не интересовался, кто живет у меня за стеной, я вообще ничем не интересовался, находился в каком-то пьяном угаре в очередной раз получив результаты тщетности лечения своей проблемы. Очередная позорная процедура и очередной провал. Пару раз тебя видел, ты так спокойно садилась за руль, так беспечно, уж прости, это раздражало. А потом ты ко мне среди ночи заявилась вся такая воинственная, смешная и раздражающая своей безответственностью.

— Я не…

— Садиться за руль на шестом месяце беременности — безответственно.

— И поэтому ты решил меня добить, устроив секс-марафон за стенкой.

— Не ври, все это от силы пятнадцать минут длилось, — он смеется, откинув назад голову.

— Тогда у тебя явно проблемы, — понимаю, что хожу по грани, но…

— Я выпроводил ее сразу после того, как поцеловал твою дверь, а то, что ты слышала — всего лишь порнушка и качественный буфер. Знаю, это было по-детски глупо, но я был зол, хоть это меня и не оправдывает.

— Ты перекрыл выезд, — напоминаю зачем-то, он ведь тут прощения просить пытается, а я капризничаю, получается.

— Ты вообще слышала, что я только что говорил? — он смотрит на меня серьезно. — Я выпроваживал Асю…

— Алю, — я зачем-то его исправляю. И как так вышло, что я запомнила имя уточки.

— Не суть, — качает головой, — в общем увидел твою машину и разозлился, сам не понял на что. Наверное, на тебя, на придурка твоего, заделавшего ребенка и ни хера о нем не заботящегося.

— Мне пришлось вызывать такси! — бурчу обиженно.

— Кто же виноват, что ты такая шустрая, — он снова смеется, а я в который раз ловлю себя на мысли о том, что мне нравится его смех. — Я спустился, а тебя уже и след простыл.

— Ты сказал, что никуда не собираешься и предложил пойти пешком! — он точно надо мной издеваться или изворачивается.

— Я вообще много чего лишнего говорил, но ты такая милая, когда злишься, — он поворачивается ко мне, на губах появляется ребяческая улыбка, а я все никак не привыкну к его метаморфозам.

— Как ты узнал, что я в больнице? — перевожу тему.

— Вернулся домой, позвонил в твою дверь, а там сообщник твой, Егор, кажется, цветы поливал, от него и узнал. А как узнал, сразу к тебе. Ты уже спала.

— Егор, — спохватываюсь.

А ведь я, с появлением Кира в больнице, совершенно забыла о Волкове. Он почти каждый день у меня бывал, правда, выглядел плохо и все отмахивался, мол, все хорошо, а я нутром чуяла, что что-то не так.

— Мне надо позвонить… я

— Не надо, ему сейчас не до тебя, — уверенно произносит Кир.

— Что ты имеешь в виду?

— Чуть меньше двух недель назад сын нашего мэра попал в аварию, машина всмятку, паренек в рубашке родился, но пострадал, — рассказывает Кир, а я не понимаю, к чему он клонит.

— Ты это к чему?

— А к тому, что Белов — лучший друг твоего Егора, думаю, не нужно объяснять, что сейчас пацан чувствует.

— Надо… надо, я должна…

— Ты ничего не должна, дай ему прийти в себя, он чуть друга детства не потерял. И, кстати, я видел, как вы обклеивали мою машину стикерами, — я понимаю, что он таким образом пытается меня отвлечь.

— Что? То есть ты видел и ничего не сделал?

— Мне было интересно. К тому же, тогда я начал понимать, а в женской консультации понял окончательно.

— Понял что?

— Что пора делать тебе предложение.