30. Глеб. Моя.

Ноги переплетены словно лозы винограда, тело к телу. Ни сантиметра пустоты между нами, ни миллиметра. Мы вместе, единое целое. Наконец–то.

Я ждал этого целых семь лет. Почти всю жизнь. Теперь все – моя! Не отпущу, не отдам!

– Ты пахнешь карамелью, – шепчу ей в волосы.

– Ты уже говорил, – Катя улыбается, продолжая рисовать у меня на груди пальцами.

Дыхание почти восстановлено, тело расслаблено, а вот сердечко еще бьется часто–часто. Как и мое. Шутка ли – за окном рассвет, а мы почти не спали. После первого отрыва – второй, третий. Уже медленнее, чувственнее, с детальным изучением каждой эрогенной клеточки, опьяняющим наслаждением, доведением кульминации до совершенства. И еще, и еще. Дальше – не считая.

– Готов повторять это вечно. Милая, нежная, любимая, желанная, самая красивая. Моя карамелька. Сладкая.

Горячая и темпераментная.

Стискиваю ее крепче, до стона. Каждый ее звук – музыка. Всю ночь с удовольствием слушал.

– Мы не сильно шумели? – поднимает голову. Растрепанная, со сверкающими глазами, шальной улыбкой. Красавица!

Наши губы снова оказываются близко–близко.

– О, шумели мы неприлично громко. Хочешь покажу как?

– Глеб! – хихикая, стыдливо прячет лицо мне в подмышку. Ненадолго. – Что обо мне подумают соседи? А если мы разбудили Яну?

– Соседи пусть завидуют. Будут жаловаться – сделаем громче. А Яна… будем надеяться на крепкий детский сон. Комнаты же не смежные?

– Нет.

– Значит, все хорошо, не переживай.

Но шумоизоляцию надо проверить. На будущее.

Захватываю ее губы в плен. Медленно смакую сладость, будто заново пробую на вкус то нижнюю, то верхнюю губу. Игривый язычок вмешивается, провоцирует на новый заход.

Сцепляю наши кисти в замок, вытягиваю руки вверх, танцуем пальцами в воздухе. Боковым зрением улавливаю розовые ногти. Не я один. В свете яркого утреннего солнца они горят пламенем.

– Глеб! – Катя подскакивает. – Яна скоро проснется! Вставай!

– Рано же еще.

– Дочке в садик, нам на работу! Кое–кто вчера прогулял собеседование!

– Мгм. Какую должность ты мне хотела предложить? – заваливаю смеющуюся красавицу обратно в постель, нависаю сверху.

– Курьер…

– Не солидно.

– Завхоз?

– Обижаешь.

– М–м, телохранитель?

– О–о, телохранитель? Это интересно. Твое тело я готов охранять днем и ночью от всех и вся!

В черный список уже попал один тип. Гориллоподобный.

Толкаясь бедрами, осыпаю поцелуями карамельную шейку, провожу языком по пульсирующей венке. Опять хочу.

– Глеб! – девушка подо мной хохоча извивается. – Прекрати! У меня уже сил нет!

С сожалением отпускаю. Пусть копит силы на следующую ночь и все остальные.

– Давайте прогуляем? – потягиваюсь и переворачиваюсь на бок, подперев голову рукой.

Нескромно любуюсь самой прекрасной женской грудью, что я видел. Она плавно колышется в такт движениям, пока Катя одевается. Попутно моя женщина собирает с пола сорванные с нас вчера вещи.

– Я не могу! Какой пример я покажу коллективу?

Кидает в меня пуговицей. Ловлю на лету – моя. От рубашки.

Опять провоцирует!

Нехотя поднимаюсь. Тело расслаблено и в нужном месте звенит приятной пустотой.

Тянусь за рубашкой в Катиных руках. Не отдает. Дергаю ее вместе с одеждой на себя, впечатывая в свою грудь.

– Ох!

Зажимаю в кольцо.

– Люблю тебя! – вырывается само. Искренне.

– Глеб, – широко распахнутые синие глаза с моим отражением бегают по моему лицу. Вижу, решает: сказать, не сказать. – Ты не поверишь, но мы с Янкой тоже в тебя влюбились. Она вообще… фото твое увидела в журнале и… – зажмуривается. – Нашу встречу Ксюшка подстроила. Я не хотела… то есть хотела, но…

– А ты? – прерываю исповедь. Про подстроенную встречу я в курсе. Если бы не Ксения, мы бы все равно встретились, только по–другому. Я как раз искал повод. – Когда ты в меня влюбилась?

– Я? Мне кажется, я тебя знаю давно. Очень–очень давно. Но не могу вспомнить откуда. Наверное из прошлой жизни.

Где–то за пределами спальни громко и недовольно замяукал кот. Паршивец испортил момент откровений и не дал мне сделать ответное признание.

– Время, Глеб! Еще позавтракать надо!

Приходится разжать руки и отпустить любимую, предварительно еще раз поцеловав ее в опухшие от укусов и поцелуев сладкие губы–бантики.

Одеваюсь, иду на кухню. Катюша в черном шелковом халатике суетится у плиты.

На полу хмурый котяра ест из миски кошачий корм. Борис поднял на меня удивленный взгляд, несколько секунд смотрел желто-зелеными блюдцами, не мигая. Видимо гадал, что я тут делаю, потом, очевидно, решил, что еда важнее. Держись, мальтипу, я теперь знаю, кто из вас двоих будет боссом.

– Помочь? – обнимаю Катю сзади за талию, упираюсь подбородком в плечо.

– Неа. Сейчас будет кофе и яичница. Или тебе чай? Боже, я совсем не знаю что ты любишь.

– Я тебя люблю. И все, что тебя касается, я тоже люблю.

Вроде тон шутливый, движения пальцев по животу и ниже шаловливые, а слова настоящие.

– Всеядный, значит? – нарочно делает вид, что ничего такого не услышала, хотя щеки зарумянились и улыбка стала шире. Упругие полушария как бы невзначай проверили мою готовность к новым подвигам.

– Ага.

– В таком случае садись за стол, жди.

– Как скажешь, карамелька.

Оттягиваю ворот халатика, оставляю долгий, с отпечатками зубов поцелуй на плече. В ответ получаю игривое шипение и удар полотенцем по предплечью. Идеальное утро!

Сажусь за стол. Вскоре передо мной ставят тарелку с яичницей и кружку кофе. Рядом появляются две тарелки с овсяной кашей и кружки с какао.

Катя присаживается тоже и вдруг дает мне знак вести себя тихо. Прислушиваемся.

Маленькие босые ножки шлепают по полу. Из кухни видно, как по коридору идет Яна. Точнее нечто на нее похожее.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Нижняя часть этого нечто – девочка в желтой пижаме со зверятами. Верхняя – каскад пшеничных волос ниже талии. Идет по инерции – лица не видно.

Яна исчезает в ванной, оттуда вскоре раздается шум воды.

– Она у тебя что – лунатик?

– Не–ет, – Катя хихикает. – Это у нее такое каждое утро. Пока из ванной не выйдет, ни трогать, ни разговаривать нельзя. Опасно для жизни.

– Чьей?

– Всех, кто на пути попадется. Да шучу я, Глеб!

– Ну ладно, а то я почему–то "Звонок" вспомнил.

Через пару минут Яна выбегает из ванной жизнерадостным ребенком. Волосы причесаны и откинуты назад, умытая, румяная, улыбка до ушей. Подменили малышку.

Катя всматривается в лицо дочери – просыпАлась или нет? Расслабляется – нет.

– Доброе утро! Ой, Глеб! Ты у нас ночевал? – солнечная девочка садится за стол, придвигает к себе кашу.

– Доброе. Ночевал. С этим, – показываю ей розовые ногти, – на улицу выходить страшно.

– М–м. Хочешь, я тебе каждый день буду так красить? – улыбается лукаво.

– Нет уж, спасибо! Мне это надо как–то стереть, пока никто не увидел.

– А ты теперь у нас будешь жить?

– С вами точно, а где – у вас или у меня, это мы с мамой еще не обсудили.

– Давай у нас! – воодушевляется девочка. – У нас места много!

– Стоп, а меня вы спросили? – Катя звякнула ложкой о тарелку. Бросила короткий взгляд на дочь, отчего та сразу опустила глазки в кашу, перевела полыхающий огнем на меня.

И в чем дело? Что именно моей женщине не понравилось?

– Я вообще за этим к тебе и приехал, Катюш, – уже без шуток, серьезным тоном заявляю.

Соболиные брови девушки взлетели вверх. Я только сейчас вспомнил, о чем хотел поговорить с Катей. А еще вспомнил о ночном звонке, который я сбросил.