Эпилог

 Свадьба.

Весенний праздник разливался по замку, перетекая в каждый его уголок — в арки, увитые свежей зеленью, в ступени, устланные лепестками, в комнаты, наполненные ароматами цветов и смехом. Залы сияли огнями, полыхали свечи, сквозь витражные окна струился солнечный свет, впервые за столько лет не искажённый морозной дымкой.

Зимвельд стоял рядом, высокий, сдержанный, но в глазах плескалась та самая искорка, что появлялась только в моменты, когда он был действительно счастлив.

Мы прошли через очищение огнём. Стояли, держа друг друга за руки, пока древние слова звучали над нами, а пламя танцевало на поверхности воды в каменной чаше. Старый жрец опустил ладони в огонь, а потом провёл ими по нашим лицам, запечатывая будущее.

Затем нам завязали руки лентами — крепко, узелками, символизируя, что с этого дня судьба одного сплетена с судьбой другого. Я попыталась пошевелить пальцами, но безуспешно — кто бы ни завязывал, делал это с такой решимостью, будто всерьёз опасался, что я передумаю.

Прыжок через костёр. Ох, это было зрелище! Пламя взметнулось к небу, вокруг него уже плясали гости, а Зимвельд вдруг посмотрел на меня с таким выражением, что у меня по коже побежали мурашки.

— Только попробуй не перепрыгнуть, — усмехнулся он, сжимая мою ладонь.

— Только попробуй не удержать меня, — парировала я, и в следующий миг мы, разогнавшись, вместе взлетели над огнём.

Тепло вспыхнуло внизу, обволакивая нас. Если бы я оступилась — упала бы прямо в пламя. Но руки Зимвельда были сильными, цепкими, и в этот миг я знала: он никогда не отпустит.

Хороводы кружились в воздухе, песни взлетали над замком, а когда нас благословили землёй, посыпав головы свежей травой и зерном, мне впервые стало по-настоящему спокойно.

Теперь этот мир был моим.

Если кто-то скажет, что свадьба — это торжество любви, Василик с ним никогда не согласится. Потому что свадьба — это пир.

Столы ломились от еды: жаркое, тушёные овощи, выпечка, хлеб, пироги с начинками, которые невозможно было предугадать, пока не откусишь. Вино лилось рекой, песни сменялись танцами, кто-то уже валялся под столом (и, кажется, это была невесть как сюда попавшая кикимора, до этого уверявшая, что выпьет больше всех).

— Ну, вот теперь порядок, — Василик, сидевший во главе стола, осматривал происходящее с таким видом, будто на его глазах мир наконец встал на правильные рельсы.

Маруся в новом облике и, конечно, без всякого стыда, таскала с подносов пирожки, что-то спорила с дворецким, а слуги, некогда призраки, пили и веселились так, будто отрабатывали за все свои мёртвые века.

Я сидела рядом с Зимвельдом, глядя на этот хаос, и, наверное, впервые в жизни просто наслаждалась моментом.

Когда праздник уже клонился к концу, мы вышли на балкон.

Ночь была тёплой. Ни ледяного воздуха, ни сковывающих стен холода. Весна вступила в свои права.

Внизу раскинулись цветущие луга — травы мягко покачивались на ветру, тёмные силуэты деревьев стояли неподвижно, но в их кронах уже угадывались новые побеги. Воздух был свежим, прозрачным, напоённым запахами весенней ночи, и где-то далеко-далеко слышался рёв дракона — свободного, без оков и проклятий, наконец-то живущего так, как должен.

Я перевела взгляд на Зимвельда.

Он смотрел на меня так, будто я была его светом, его теплом, его миром.

Я улыбнулась.

Мы знали, что впереди у нас целая жизнь.

Я лежу в темноте, ощущая, как огонь свечей мягко играет на стенах, отбрасывая длинные тени, которые словно танцуют в такт моему дыханию. Где-то за окном глухо завывает ветер, лес скрипит вековыми стволами, но здесь, в покоях, тепло.

Зимвельд рядом.

Он наклоняется, и я чувствую, как его дыхание касается моей кожи — прохладное, с лёгким оттенком трав и ветра. Его руки осторожны, но сильны, будто боятся причинить мне боль, но не могут сдержать своего желания прикоснуться.

— Маааааша… — Его голос глубокий, мягкий, словно далёкий раскат грома.

Я дрожу. Но не от холода.

Его ладонь ложится на мою талию, бережно, как если бы он держал в руках нечто священное. Я поднимаю на него глаза и встречаюсь с тёмным, глубоким взглядом, в котором отражаются отблески пламени.

Зимвельд смотрит так, словно хочет запомнить меня навсегда.

Я провожу пальцами по его щеке — кожа тёплая, чуть шероховатая, и он прикрывает глаза, накрывая мою руку своей, удерживая её у своего лица.

— Ты уже не боишься меня? — шепчет он, касаясь губами моего виска.

— Нет, — отвечаю я, и это правда.

Он целует меня. Сегодня нежно, почти робко, будто пробуя, не разрушит ли меня его прикосновение. Ведь это наша брачная ночь. Я отвечаю, мягко касаясь его губ, и чувствую, как он сдерживает себя, как борется со своей природой, со своей силой, со своей страстью.

Я знаю, кто он. Дракон. Древний, мудрый, опасный. Но сейчас он просто мужчина, который склоняется надо мной, изучает каждый дюйм моей кожи, каждый вздох, каждую дрожь.

Его пальцы скользят по моему плечу, оглаживая кожу так бережно, словно я сделана из лунного света. Я закрываю глаза, чувствуя, как он касается моих волос, как запутывает в них пальцы, притягивая ближе.

— Моя, — выдыхает он, и в этом слове — вечность.

Я тону в его объятиях, позволяя ему вести, позволяя ему раскрывать меня для себя так, как хочет. Он целует меня — не спеша, осмысленно, не торопя ни одно движение, будто обожествляет, будто любит.

Я чувствую, как он обнимает меня, его дыхание становится глубже, его губы находят мою шею, плечи, оставляя за собой огонь. Его прикосновения завораживают, и я подчиняюсь, растворяясь в нём, в этом вечере, в этом ритуале любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В этот момент он — мой мир.

И когда он наконец соединяется со мной, я понимаю, что этот огонь не сжигает, не поглощает — он согревает.

Я чувствую его тепло, оно окутывает меня, пропитывает, пробуждает что-то древнее и неизбежное. Зимвельд касается меня осторожно, будто изучает, будто хочет запомнить каждую линию моего тела. Его ладони горячие, уверенные, и от каждого его движения по моей коже внутри разгорается пламя, которое я не в силах потушить.

Его губы находят мою шею, оставляя медленные, тягучие поцелуи, и я закрываю глаза, позволяя себе раствориться в этих прикосновениях. Его дыхание глубокое, сбивчивое, но он сдерживается. Я чувствую это. Он держит себя в узде, хотя в его крови бушует древняя сила, приручённая только моей покорностью.

Я прикасаюсь к нему в ответ — нерешительно, но искренне. Его кожа горячая, словно камень, согретый солнцем, а под пальцами я ощущаю напряжение мышц, силу, которую он контролирует только ради меня.

Я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом. В нём отражается жажда.

Он берет меня медленно, как если бы боялся причинить боль, но его сдержанность только усиливает желание. Я чувствую, как тепло растекается по телу, как дрожь пробегает по коже, как ощущение близости накрывает меня с головой.

Его движения тягучие, наполненные терпением и благоговением. Я чувствую, как он отдаётся этому моменту, как слушает меня, как его дыхание смешивается с моим.

Каждый толчок — глубокий, осмысленный, выводящий меня за пределы реальности. Я чувствую, как мои пальцы сжимаются на его плечах, как губы сами находят его губы, как наше единство становится нерушимым.

Время теряет смысл.

Есть только он.

Только это переплетение душ и тел.

Его движения становятся увереннее, сильнее, и я чувствую, как напряжение растёт, как нас окутывает волна наслаждения и полного растворения друг в друге. Он дышит моё имя, и в этом дыхании — преданность, сила, вечность.

После того как он оставляет во мне свои метки, свои следы, отмечая собой, он не отпускает меня. Его руки всё так же держат меня, оберегая, пряча от мира. Я слышу, как его сердце гулко стучит в такт моему, как он проводит пальцами по моим волосам, не желая разорвать этот момент.

Я знаю, что эта ночь — не просто ночь.

Это клятва.

Теперь он навсегда мой.

А я — его.

***

Через год у нас с Зимвельдом родился сын.

Я не сразу осознала, какое это чудо — видеть, как в мире, который столько лет был скован проклятьем, рождается новая жизнь. Когда-то здесь правили ледяные ветра, здесь не звучали детские голоса, а теперь… теперь в этом мире был он.

Наш ребёнок.

Маленький, тёплый, с чуть тронутыми серебром волосами и глазами, которые ещё не определились, какими хотят быть — зелеными, как у меня, или голубыми, как у его отца. Он родился в весеннюю ночь, когда реки уже освободились ото льда, а воздух был наполнен ароматами первых цветов. Его появление стало последним звеном в цепи перемен. Если до этого мне казалось, что замок ожил, то теперь он обрёл сердце.

Я всё ещё не знала, как его назвать.

И тут, конечно, вмешался Драгомир.

— О, нет-нет, Маша, ты не можешь просто так взять и назвать его каким-то скучным именем! — заявил он, стоя в изножье кровати с тем важным видом, который могли себе позволить только самопровозглашённые великие мыслители.

— А я, значит, по-твоему, выберу скучное имя? — прищурилась я, всё ещё слишком уставшая, чтобы спорить, но уже достаточно заинтересованная, чтобы не выгнать его вон.

— Конечно! — без тени сомнения ответил он и гордо выпятил грудь. — Поэтому я всё продумал.

Я застонала.

— Мне уже страшно.

— Радомир! — торжественно произнёс Драгомир, подняв руки, будто только что озарил этот мир гениальностью.

Мы с Зимвельдом переглянулись.

— Радомир? — переспросил мой муж, всё ещё держа сына на руках и с любопытством разглядывая Драгомира, который явно наслаждался моментом.

— Ну да! — важно кивнул мальчишка. — Радость и мир! Подходит? Подходит! Прекрасное имя для первого ребёнка, рождённого в новом мире, не так ли?

Я вздохнула, потерла виски, а потом посмотрела на сына.

Радость и мир.

Да, пожалуй, он действительно стал этим для нас.

— Радомир, значит, — мягко сказала я.

Мальчишка буквально засиял от гордости.

— Так держать, маленький Радомир! — он наклонился к нашему сыну и заговорщически прошептал. — Дай мне знать, если тебе понадобится союзник в этом доме. Твои родители иногда бывают… странными. А я научу тебя летать!

Я запустила в него подушку.

Но имя осталось.

На плече хихикнула Гризельда и я почесала ее за розовым ушком.

КОНЕЦ.