Глава 29

Ковёр под щекой тёплый и мягкий. Он пахнет огнём, деревом, воском и чем-то мужским. Наверное, запахом всех троих.

Меня.

Я едва жива.

Сердце всё ещё бьётся в бешеном ритме, дыхание неровное. Всё внутри пульсирует.

Между ног – чувствительность такая, что страшно пошевелиться. Мышцы дрожат, грудь тугая, соски болезненно откликаются даже на плед, который я на себя натянула.

Я прикрываю себя, как будто это может что-то скрыть после того, что было.

Трое. Один за другим. Сразу. Сильные. Разные. Все во мне.

И внутри – смесь. Стыд. Да. Потому что… Ну кто вообще делает такое? Кто позволяет себе подобное?

Но и удовольствие. Столько удовольствия, что кажется – я теперь на веки веков испорчена.

Я укладываюсь животом на ковёр. Лицо утыкается в складку ткани. Тепло. Уютно. Безопасно.

– Ммм, лапуль, – зовёт Рустам. – Выглядишь так, будто дальше приглашаешь.

– Хватит пошлить, – я фыркаю. – Лучше подай мне подушку.

Пауза. Шорох. И подушка появляется у моего лица. Арман укладывает её рядом.

– Спасибо, – шепчу, зарываясь лицом. – Вот ты нормальный. Почти.

Мужчина не отвечает. Только усмехается. Я укладываю подушку под грудь, подминаю себя.

Охаю, когда мужские пальцы касаются спины. Очерчивают лопатки, двигаются вниз.

Я приоткрываю один глаз – Тимур.

Он медленно сдёргивает плед с моего плеча. Скользит ладонью по позвоночнику. Я замираю. Мурашки – волной по коже.

Ох.

– Ты такая соблазнительная, птичка, – шепчет он. – Сплошной вкусный грех.

Я хрипло стону, зарываясь лицом в подушку, а потом поворачиваю голову и выдыхаю:

– Обойдёшься без греха. В ближайшую жизнь – ни капли секса. Я официально сломана.

Тело гудит. Там, внутри, будто осталась память об их прикосновениях.

– Бедная птичка, – слышу хриплый смешок Тимура у самого уха. Его губы касаются шеи. Мягко, нежно. Целует под ухом, чуть ниже. – Мы дадим тебе отдохнуть. Обещаю. Немного.

– Много. Очень много.

Я валяюсь на полу, раскинувшись, как выброшенная на берег. Мои мышцы – кисель. Голова – вата. Но счастливая вата.

И тут меня кто-то хватает. Резко.

– Ай! – вскрикиваю, дёргаясь. – Рустам, пусти!

– Тише, лапуль, – весело шепчет он, прижимая к себе. – Через пару минут Новый год. Ты чё, праздновать не хочешь?

– Я хочу спать.

– Ты можешь дрыхнуть у меня на плече.

Я бурчу, но покорно позволяю ему усадить меня. Он облокачивается на основание дивана, а меня устраивает между своих ног.

Я кутаюсь в плед. Обнимаю себя. Тело ещё отдаёт жаром, но уже приятно. Согревает.

Мужчины рядом. Уже натянули брюки, пусть и расстёгнутые. Но торс…

Голые грудные клетки, татуировки, блеск пота на коже. Я не могу не смотреть. Проклятье. Даже после всего, что было – они всё ещё сводят меня с ума.

Рустам сзади. Его ноги по бокам, я – в его ловушке. Его руки охватывают меня, прижимают к себе. Он будто прячет.

– Такая мягкая, – шепчет он, снова целуя в шею. – Пиздец, как ты меня подсадила.

Я смущённо отшатываюсь чуть, но он только крепче обнимает. Целует выше, за ухо.

– Прекрати, – шепчу. – Я даже не знаю, как на это реагировать.

– А не надо реагировать, – фыркает Рустам. – Просто слушай. Ты – мой личный, блядь, наркотик и афродизиак. У меня на тебя вечный стояк будет.

Я смеюсь. Искренне. Отзывается внутри. Греет. Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас – тепло.

Слишком хорошо, чтобы бояться будущего.

Арман молча протягивает мне бокал. В нём шампанское с пузырьками. Я беру, благодарно киваю.

Я прислушиваюсь. Раздаются глухие, низкие удары. Куранты.

Я замираю. Пью шампанское мелкими глотками. Оно обжигает горло, но бодрит. В голове будто просветляется.

Двенадцать.

Рустам резко берёт мой подбородок. Поворачивает лицо к себе.

– Только так, лапуль, праздновать надо, – шепчет. Его губы накрывают мои.

Поцелуй голодный. Настойчивый. Сразу влажный, хищный, без разгона. Он берёт, как будто скучал. Как будто не трахал меня совсем недавно назад.

Я вскрикиваю от неожиданности, но не отстраняюсь. Его язык проникает внутрь, щекочет, касается, давит.

Когда отпускает – я дышу тяжело. Щёки пылают. Тут же наклоняется Арман. Берёт мой подбородок. Сначала просто смотрит.

Его взгляд – острый, резкий, прожигающий. А потом целует. Совсем иначе.

Его губы твёрдые, горячие. Целует так, будто вырезает на мне своё имя. С силой, с накатом. Без лишних движений.

Я стону. Отдаюсь. Позволяю. Не борюсь. Он отпускает резко. Словно вырвал часть меня и оставил себе.

Тимур подаётся вперёд. Его движения – мягкие, игривые. Его пальцы поглаживают шею.

Мужчина касается уголка рта, потом второго. Прикусывает, скользит языком. Не торопится. Дразнит. Мурлычет:

– С Новым годом, птичка.

Я улыбаюсь сквозь поцелуй. В глазах – слёзы от переизбытка.

Оказывается, встречать Новый год с поцелуями оказывается невероятно прекрасным.

Шампанское греет изнутри, по телу ещё гуляют искры от поцелуев.

Рустам прижимает меня крепче, перетягивая на свои бёдра. Тимур садится рядом, закидывает мои ноги на себя.

Поглаживает, рисует круги на моей коже.

Арман рядом. Он не трогает. Просто сидит. Но его взгляд… Проклятье. Он прожигает.

Я чувствую его так, будто он прикасается глазами к моей шее, груди, коленям.

Кажется, я даже вспоминаю, как его пальцы держали мою талию, когда он двигался во мне. И становится жарко. Снова.

– А как вы обычно Новый год празднуете? – спрашиваю, стараясь справиться с эмоциями.

– Никак, лапуль, – фыркает Рустам. – Просто еда, бухло и чтоб никто не трогал.

– Бывает – работа, – добавляет Арман. – Нихера интересного.

– Ну вот, – я прищуриваюсь. – Так вы просто не праздновали нормально! С атмосферой, огоньками, списками желаний и салатами! С пледом, уютом, традициями!

– У нас теперь плед есть, – невозмутимо замечает Рустам, сжимая меня крепче. – И салат ты поела. И традиции, так сказать, установили. Охуенные традиции. Нам зашли.

Я прикусываю губу. Смущение подбирается. Плечи поднимаются. Щёки пылают.

– Могли бы хотя бы промолчать…

– Зачем? – мурлычет Тимур, его пальцы скользят чуть выше по бедру. – Мы же честные, птичка. Всегда говорим как есть.

– А раз вы такие честные… – начинаю неуверенно, глядя на огонь. – Ну… Как вы вообще… Жили? До этого всего. В детстве.

– Ты это серьёзно? – Рустам хмыкает. – Прям сейчас хочешь душевных разговоров?

– Ага. Сейчас самое время. Уют, шампанское, вы полуголые… В общем, располагающая обстановка.

– Ты странная, птичка. Но ладно… – Тимур усмехается, лениво чертя пальцем по моему бедру. – Ты вроде шаришь, что росли с опекуном. В разное время нас взял. По факту… Мы его дедом считали.

– Почему?

– Ну, он тогда нам казался пиздец старым, – хмыкает Арман. – Угрюмый. Из бывших военных. Всё по уставу, всё строго. Нас он особо не жалел. Зато дал всё, что мог. Крышу. Жёсткие правила. Дисциплину.

– Ох. То есть… Он был с вами жестоким?

– Он нас не бил, – резко добавляет Рустам. – Если ты про это. Но и не гладил по головке. Пацаны должны выживать, уметь постоять за себя. Он нас так и растил. Через тренировки, задачи, контроль. Каждый день как подготовка к чему-то. Мы выросли – и поняли, к чему он нас готовил.

Я тихонько охаю. Ближе прижимаюсь к Рустаму. Хотя хочется обнять каждого из них.

Я понимаю, что это лучше, чем в приюте. Что их воспитывали. И это взрослые мужчины, им лишняя нежность чужда.

Но…

Они ведь были маленькими. Мальчики, парни. Мне кажется, им всё равно была нежность. Забота. Женская рука.

А получается, что у них какая-то военная подготовка была без выходных.

– Он сделал всё, чтобы мы не сдохли, – продолжает Тимур, смотря на огонь. – Даже больше. Чтобы мы стали сильнее всех вокруг. Он дал нам всё. Просто по-своему.

Я сжимаю губы. Внутри будто что-то переворачивается. Тепло и горько одновременно. Я не знаю, что сказать.

– Так… – прочищаю горло, спрашиваю тихо. – А были хоть хорошие моменты? Не только этот устав и подготовка к жизни?

– А то, – Рустам усмехается. – Дед, конечно, жёсткий был, но у него была башка на месте. Он не мучил нас. Просто не нянчил.

– Он нас возил на стрельбы, – Тимур наклоняется чуть ближе, его пальцы продолжают чертить невидимые узоры на моей коже. – Не детские, конечно, но… Давал почувствовать, что мы – кто-то. Что мы – команда. Учил держаться друг за друга.

– И гонял по утрам. Каждый чёртов день. Три круга вокруг дачи, потом тренировки. Я, кстати, один раз пытался сбежать. Типа – свобода, отстаньте. Спрятался на дереве.

– И?

– И он просто вышел с кружкой кофе, встал под деревом и начал читать вслух газету. Молча. Минут сорок. Мне стало настолько скучно от сложных слов, что я спустился.

Я смеюсь. Настояще. Они улыбаются тоже. Даже Арман, хоть и едва заметно.

– А когда мы жарили мясо на костре? – хмыкает он. – Охуенно было. И ночёвки в лесу.

Я слушаю. С каждым словом – будто подглядываю за тем, что обычно скрыто. За тем, что не показывают. Не рассказывают.

И от этого хочется их обнять. Всех. Разных. Жёстких, колючих, но таких… Настоящих.

Я дотрагиваюсь до руки Тимура. Второй – глажу плечо Рустама. Глядя в глаза Арману, тихо произношу:

– Он, наверное, гордится вами.

– Он бы сказал, что пиздец разочарован, – ржёт Рустам. – С нами девчонка симпатичная, а мы – базарим.

– Дурак!

Шлёпаю его по плечу. Мужчины смеются, но я вижу на их лицах лёгкое смущение.

Постепенно слова мужчин начинают терять смысл. Превращаются в фон, как треск камина.

Их голоса убаюкивающие, ровные. Слышу что-то про дедовский нож, про пожар в гараже, про то, как Тимур разлил керосин на ботинки и бегал, как бешеный.

Я хихикаю сквозь сон:

– Горящий Тимур… Как супергерой… С запахом шашлыка…

– Ты уже спишь? – уточняет Рустам.

– Нет… Я просто… Лежу с глазками закрытыми и слушаю внутри…

– Что ты там слушаешь внутри, лапуль?

– Музыку. Из космоса. Шшшш…

Слышу их усмешки. Тепло расползается по телу. Мозг отключается.

Последнее, что слышу – треск дров и чьё-то глубокое, тяжёлое дыхание рядом.

Раздаётся гулкий шлепок. Попу обжигает. Я вскрикиваю и подпрыгиваю, вцепляясь в плед. Кожа мгновенно вспыхивает.

Пульс взрывается, тепло рассыпается вспышкой по пояснице, животу и ниже. Я горю. И злюсь.

– Ты чего?! – сиплю с хрипом, смотря на Рустама.

Сердце колотится, глаза не открываются до конца, всё внутри протестует. Замечаю, что за окном уже светает.

– Доброе утро, – усмехается мужчина. – Прекрасное пробуждение, согласись?

– Нет! Я хотела спать. Не мог меня позже разбудить?

– Не мог. Нам пора ехать, лапуль.