Глава 28

Амин

Я ненавижу запах больницы.

Даже здесь, во дворце, где все создано по последнему слову медицинской техники и обтянуто шелком и золотом, как принято у нас на Востоке, его не скрыть.

Лекарства, горячая вода, бинты. И под этим всем скрывается человеческая слабость. Я к ней не привык. Не имею права привыкать. С самого детства.

Несколько часов назад мне сообщили, что Ане стало плохо. Марьям оставила ее одну в хаммаме, хотя я запретил это делать, а потом нашла девчонку в бессознательном состоянии.

Я понимаю, почему это случилось. Ни каждый сможет выдержать сватку с пустыней, а Аня и так достойно сражалась. Признаться, я оказался впечатлен ее стойкостью.

Но, видно, этого все равно оказалось недостаточно, чтобы не было последствий.

Сейчас она лежит передо мной, и я невольно сжимаю кулаки.

Слишком маленькая на широкой больничной койке. Бледная. Даже простыня, которой накрыто тело Ани, кажется тяжелее ее тела.

Лицо обгорело в пустыне, губы потрескались, ресницы дрожат во сне.

Аня.

Моя пленница. Моя фантазия. Моя добыча.

Моя. Это важное, ключевое слово. И я никогда не отпущу от себя женщину, что ни раз приходила ко мне во сне.

У нас принято верить в предзнаменования, толковать сны. И я верю, что все не просто так.

– Температура держится, господин, – шепчет врач, низко кланяясь. – Сильное обезвоживание, перегрев, истощение. Я сделал все, что мог. Остальное отдадим времени. Отдых, вода – то что ей нужно сейчас.

Я киваю. Даже не смотрю на него. Смотрю только на нее. На Аню.

Щеки горят ненормальным румянцем. Проявившийся на одной из них новый синяк заставляет меня едва не зарычать от ярости.

Я знаю, что мои парни зачистили всех, кого обнаружили в том лагере в пустыне. Но даже смерть кажется мне слишком легким наказанием.

Особенно раздражает, что предатели были среди своих. Именно он и начали стрельбу. Стреляли в спину, и меня чудом не задело.

Кажется, у моего дяди гораздо больше сообщников, чем я думал. И это может обернуться реальной опасностью?

Но разве когда-то я боялся опасности? Вся моя жизнь пронизана ей с самого рождения, и я вовсе не тот шейх, что вырос в золотых пеленках. А тот, кто был вынужден защищаться.

На виске у Ани пульсирует жилка. Мокрые пряди липнут ко лбу.

Она метается по постели, едва заметно, будто в невидимых путях, и задыхается от собственного дыхания.

– Ты точно дал все необходимые лекарства? – уточняю, просто чтобы что-то сказать. В докторе я уверен. Он точно не вонзит ножа в спину.

– Введены, господин. Если ночь переживет, к утру станет легче.

«Если».

Я не люблю это слово.

– Вон, – бросаю ему.

Получается тихо, но я привык, что подданным достаточно одного только взгляда.

Врач исчезает так быстро, как только может. За ним выскальзывает испуганная служанка, дверь закрывается.

В комнате становится тихо. Тишина гудит в ушах, словно продолжение бури.

Я подхожу ближе.

Аня лежит на боку, простыня сбилась, открывая плечо.

Я не должен смотреть туда. Но смотрю.

Вспоминаю, как это тело прижималось ко мне в темноте пещеры, как выгибалось, как дрожало.

Я сжимаю пальцы в кулак, костяшки белеют.

Не время.

Не место.

Не сейчас.

Аня что-то бормочет. Голос хриплый, сорванный, но я узнаю этот язык, хотя не могу разобрать ни слова.

Но мне важно, чертовски важно знать, что она говорит сейчас. Именно в этот момент, когда может быть честной не только сама с собой, но и со всем миром.

Идея приходит быстро.

Включаю диктофон и записываю ее слабый, невнятный голос. Отправляю сообщение одному из партнеров. Он русский. Наверняка должен разобрать эту речь.

Ответ приходит на удивление быстро.

Собеседник набирает сообщение на английском, обрисовывая мне суть слов.

Они не удивляют, но почему-то заставляют меня снова сжать кулаки.

Слова врезаются под кожу, как осколки стекла.

«Пожалуйста, не надо…».

«Я не вещь».

«Я не игрушка».

Так бывало всегда. Не все шли в гарем добровольно. Женщины плакали, молили, торговались. Они были частью игры. Монетой. Наградой. Я привык воспринимать их как декорации вокруг власти. Красивые. Удобные. Заменяемые.

Эта тоже должна была стать такой.

Но сейчас она не похожа на игрушку. Только на человека, истерзанного пустыней и своим собственным упрямством.