Глава 29

Амин

Аня дергается, простыня сползает сильнее.

Я ругаюсь себе под нос и сажусь на край кровати. Та жалобно скрипит. Осторожно, так, как никогда никого не касался, поправляю покрывало, прикрывая девушку от шеи до пят.

Пальцы случайно касаются ее кожи. Она горит, как раскаленный металл.

Аня вздрагивает от моего прикосновения. Чувствую, как эта дрожь несется по ее телу.

– Тише, – проговариваю, хотя знаю, что она меня не слышит. – Дыши. Просто дыши, маленькая упрямица.

Она шевелится. Лоб морщится, брови сходятся. С губ срываются отдельные, рваные слова.

Из всего узнаю только одно имя. Ахмад. И оно заставляет мои губы скривиться.

Вспоминаю его след на ее лице. Его крик, когда палач отрубил ему пальцы. Запах крови и страха тогда донеся даже до моего обоняния, хотя сидел я довольно далеко.

– Он больше к тебе не прикоснется, – произношу вслух, сам не зная, зачем. Скорее себе, чем ей. – Никто не притронется.

Аня не отвечает. Она снова ерзает на подушке. Дышит чаще.

Я беру ее ладонь и вкладываю в свою. Она такая маленькая, сухая, горячая.

Девчонка сжимает мои пальцы с неожиданной силой, как утопающий, который пытается зацепиться за край лодки.

Я понимаю, что должен уйти. Совет, доклады, волнения в стране ждут меня. Но ноги не двигаются, и я остаюсь, слушать, как она дышит и шепчет во сне.

Минуты тянутся вязко, как мед в жару. В комнате душно, не смотря на прохладу кондиционера. Я слышу, как где-то за стенами тикают часы. Как шелестит в саду пальма. Как в углу гудит очиститель воздуха.

И как она шепчет… По-русски…

Я вновь не могу ничего разобрать. Не успеваю схватить телефон для записи, как Аня срывается на английский:

– Домой… хочу домой… Пожалуйста…

К горлу подступает что-то странное. Не гнев. Не раздражение. Другой жар, изнутри. От него не спасет ни кондиционер, ни холодная вода.

Мне кажется, она становится еще более горячей.

Беру со столика влажную ткань, которой врач вытирал ей лицо, снова окунаю в миску с прохладной водой. Отжимаю. Прикладываю ей ко лбу.

Аня дергается, потом затихает. Температура все равно слишком высока, но дыхание выравнивается хоть чуть-чуть.

– Никто тебе ничего не сделает, пока ты под моей крышей, – повторяю я тихо. – Никто, кроме меня.

Уголок моих губ дергается. Слова звучат, как угроза.

Женщины в моем гареме, они знают правила. Знают, чего я от них жду, что могу дать. Украшения. Подарки. Безопасность. Они улыбаются, низко кланяются, дарят мне покорность и искусство своих тел. Никто из них никогда не смотрел на меня так, как эта русская, – с ненавистью, страхом и упрямой гордостью сразу.

Никто из них не стоил моей ночи без сна.

Никто из них не проникал в мои беспокойные сновидения.

Я провожу ладонью по ее волосам. Вспоминаю, как она изнывала от усталости в пустыне и все равно поднималась. Другие уже давно бы сдались.

Я не должен был ехать за ней, рисковать людьми, трогать ее в пещере. Но сделал это. И теперь она лежит в моей постели и во сне просит свободу у того, кто забрал у нее все.

– Достаточно, – говорю я себе. – Ты выжил не для того, чтобы размягчаться над какой-то женщиной, Амин.

Я закрываю глаза. Мне вдруг кажется, что пустыня снова вокруг. Жар, песок, рев ветра. Привычное, но все равно опасное.

Пустыня никогда не дает сто процентного шанса на выживание. Она в любой момент может забрать все. И ей неважно, что у тебя за плечами. Сколько тебе лет, сколько стоят твои ботинки, и когда ты трахался в последний раз.

Перед пустыней все равны – и шейх и бомж.

Я родился с «грязными корнями» и с детства привык делать людей послушными фигурами на доске. А эта, слабая и беспомощная, своим бредом рушит привычные правила.

Но сейчас я понимаю, что должен наказать виновных еще жестче.

Так должно быть.

Так правильно.

Доктор сказал, лихорадка может забрать ее, эту девочку с голубыми глазами…

А я хочу, чтобы она открыла их. Посмотрела на меня трезво. Без бреда. И тогда… тогда я решу, что делать с ней дальше.

– Ты должна жить, Аня, – шепчу , наклоняясь ближе, почти касаясь губами ее виска. – Это тоже приказ.

Она дергается, глубоко вздыхает, и на какое-то мгновение ее дыхание становится ровным. Я чувствую, как напряжение у нее внутри чуть-чуть отпускает. Как тело перестает дергаться.

Я остаюсь сидеть рядом, пока ночь не становится совсем черной за окнами. Пока не начинает сереть первый рассвет над садом. Пока врач снова не заглядывает в дверь, робко кашляя.

– Господин… вы здесь всю ночь?..

Я встаю. Резко. Сбрасываю с себя сон, усталость, мысли.

– Следи за ней, – бросаю. – Ты должен сделать все…

– Да, господин.

Я выхожу в коридор. Воздух там прохладный и чистый. Солнечный луч только касается мрамора пола. Слуги прижимают головы к груди, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Здесь, за пределами больничной палаты, я снова шейх. Повелитель. Господин.

Но рука все еще помнит, как в ней лежала маленькая, обожженная палящим солнцем ладонь. И от этого моя власть кажется тяжелее, чем обычно.