Глава 1

Семь с половиной лет назад

Несмотря на то что развод между мной и Андреем был вполне ожидаем и закономерен, если учесть, что ему напрочь снесло голову внезапно вспыхнувшим чувством к подающей надежды художнице, я так и не нахожу в себе сил перестать впиваться взглядом в потолок своей спальни. Теперь она уже только моя… не наша… Отныне — это моя кровать, и она настолько холодная и огромная для моего хрупкого тела, что я сворачиваюсь в клубок, обхватывая колени, всякий раз, когда на город опускается вечер. Хотя… Кому я вру? Я лежу постоянно: с утра, когда сын увлеченно играет в свои машинки на полу перед моей постелью, днем, когда он, съев приготовленный мной обед, устраивается рядом с планшетом, вечером, когда Сема вновь возвращается к машинкам… От этого еще больнее. Тяжело признавать, что я вдруг опустила руки и как последняя рохля свалилась под тяжестью выпавших на мою долю неурядиц. Если говорить откровенно, то до той минуты, когда Дмитрий Арсеньевич протянул мне свидетельство о расторжении брака, приближающийся раскол нашей семьи казался немного мифическим, подогреваемый запрятанной на самое дно души надеждой, что Андрей все же вернется. Можно было представить, что муж просто слишком увлекся бумагами, сведя наши встречи к минимуму… Словно это лишь сон, и стоит мне распахнуть глаза, как первое, что я увижу — его широкую спину, скрытую тонким верблюжьим одеялом… А вмиг, когда в мои пальцы попала эта злосчастная бумага, разделяющая жизнь на «до» и «после», мои иллюзии с шумом разбились о суровую реальность, в которой любимый мужчина в мгновение ока перестал быть любящим…

Прошло две недели с тех пор, как я официально стала свободной женщиной, которая никогда и не мечтала об этой чертовой оторванности от родного и необходимого мужчины. За эти неимоверно длинные четырнадцать дней, я постоянно балансирую на тонкой грани, между непрекращающимися потоками слез и, неизвестно откуда берущейся, ожесточенностью, когда мне хочется крушить все вокруг. Главный вопрос «За что?» сменился на не менее волнующий «Почему?». Поэтому, предоставленная сама себе, я анализирую нашу совместную жизнь, начиная чуть ли не с первого свидания. Пока безрезультатно…

— Мама, давай ты со мной порисуешь? — обращается ко мне Сема, от чего-то потупив взгляд, будто под его ярко-зелеными носками лежит что-то более интересное, чем вид изнуренной постоянным копанием в себе матери.

— Эй, — касаясь его нежной кожи своими тонкими пальцами, заставляю взглянуть на меня. — Что это ты свой нос повесил?

— Просто… — он вновь отводит глаза и его щеки мгновенно заливаются краской. — Просто я знаю, что ты мне откажешь… Мне скучно, а ты со мной не говоришь. И гулять мы с тобой вместе не ходим. Мама, ты умрешь? — удивляет меня своим вопросом, поспешно вытирая рукавом бегущие по щекам слезы.

— Господи, что за глупости? С чего ты это взял? — подхватываю его под руки и устраиваю на постели перед собой.

— Дедушка говорит, что ты приболела, поэтому ты грустишь. Я же неглупый! — еще сильнее заливаясь слезами, открывает мне Семен терзающие его детскую душу жуткие подозрения. — Мама, ты только не умирай, и я всегда буду тебя слушаться! Хочешь, я даже стану мыть посуду! — его плечи начинают трястись от рыданий, и я не придумываю ничего лучше, кроме как крепко прижать его к себе.

— Нет, что ты! Я и не планировала! Просто немного простыла, и… Хочешь, мы прямо сейчас пойдем и будем кататься на той огромной горке в центре? — чересчур оживленно предлагаю я, наглаживая его хрупкую спину.

— Хочу! И мы не будем сейчас ложиться спать? — вмиг успокаивается сын, недоверчиво глядя на меня широко распахнутыми глазами. Я бегло прохожусь своим взором по часам, стоящим на прикроватной тумбе, мысленно ругая себя за эту глупую идею, рожденную моим воспаленным мозгом, но так и не могу отказать малышу, во взгляде которого так хорошо читается надежда.

— Не будем! Но только сегодня! Так что сильно не рассчитывай, что так будет всегда!

— Хорошо! Мне уже одеваться? — с восторгом интересуется Сема, уже приготовившись бежать в свою комнату.

— Да, только дай мне минут десять. Как насчет молока с печеньем, пока я приведу себя в порядок? — зная его слабое место, хитро улыбаюсь ребенку, и через минуту ставлю перед ним стакан и вожделенное овсяное лакомство.

Опираясь на раковину, я разглядываю свое лицо в зеркало, отмечая, что вряд ли когда-то выглядела ужасней. До чего я себя довела, если даже мой сын начинает всерьез задумываться о возможности моей скоропостижной кончины?

— Вот ведь черт, — обдавая щеки ледяной водой, обращаюсь к своему отражению, от внезапно пронзающей мысли. Что я за мать, если настолько увлеклась жалостью к самой себе, что совершенно не замечала, как шестилетний мальчик, терзается ничуть не меньше? Боже, ему ведь куда труднее: отец с головой окунулся в любовь, а мать только и знает, как предаваться воспоминаниям, раскидывая на каждом шагу намокшие бумажные салфетки… Когда через двадцать минут мы оказываемся на свежем воздухе, я ежусь под ворсом своей коротенькой шубы, стараясь придать выражению своего лица хотя бы малую толику беспечности. Прохожих на улице не так много. Если учесть, что сегодня среда, а стрелки часов перевалили за девять вечера, такая немноголюдность не кажется удивительной.

Дома все еще радуют глаз переливающимися гирляндами в окнах жилых квартир, однако, такое пестрое украшение многоэтажных построек лишь больше вгоняет меня в тоску, напоминая, что в этом году я встретила праздники в полном одиночестве. Разве, что раздирающая душу тоска и накатывающая волнами боль в груди сопровождали меня всю эту длинную новогоднюю ночь. Я не решаюсь садиться за руль, не желая видеть Медведевский внедорожник, которым изредка пользовалась, отвоевав у мужа возможность не продавать его старое авто, считая, что он неотъемлемый атрибут нашей безумной любви. Первые поцелуи, первые разговоры, первые мысли о том, что рядом твоя половинка… Андрей уверял, что мне бы не мешало обзавестись небольшой машинкой, а я каждый раз испытывала трепет, касаясь ладонями местами протёртой кожи руля… И, знаете, пока я смотрю, как мой ребенок, сверкая счастливыми карими глазами, беззаботно скатывается с горки, я вдруг отчетливо понимаю, что больше никогда не смогу сесть на бежевую обивку серой "Тойоты". Вот ведь, помимо мужа красавица Маргарита лишила меня и любимой машины…

— Смотри, мама! Я качусь на ногах! — уверенно балансируя на скользкой поверхности, привлекает мое внимание сын. Я тепло улыбаюсь, искренне нахваливая его способности, и в эту самую минуту даю себе обещание, что больше никогда не позволю этому маленькому человечку расстраиваться из-за моей слабости. А когда мы возвращаемся в нашу квартиру, первое, что я делаю, уложив Сему спать — отыскиваю ненавистную картину с фиалками, спрятанную мной в захламленной кладовке, чтобы с остервенением искромсать полотно кухонными ножницами…

* * *

— Как ты? — первое что произносит Иринка, устраиваясь на сидении напротив меня в небольшом уютном кафе.

— Отлично, — севшим голосом отзываюсь я, не чувствуя необходимости претворяться перед подругой. — Чувство такое, будто все нутро вывернули наружу и, вдоволь там накопавшись, запихнули обратно…

— Он не звонит? — касаясь моей ладони, интересуется девушка, искажая лицо гримасой сочувствия.

— Звонил, хотел Сему взять на выходные… — принимаясь усердно размешивать сахар в бокале с латте, отворачиваюсь к окну. — Я отказала.

— Маша, ребенок ведь не виноват…

— Я знаю! Но и отпустить его к этой… Это просто абсурд какой-то! Я как огромный комок нервов, разве, что волосы на голове не рву! От одной мысли, что сын останется ночевать в их квартире, я готова разорвать эту сладкую парочку. Так что, если он хочет общаться с ребенком, пусть водит его на хоккей или куда угодно, где нет этой его Маргариты!

— Ладно, не злись, — вновь накрывая мою руку своей, Ира оглядывается по сторонам, немного смущаясь внимания посетителей, устремивших свои взоры на нас, в чем, конечно, виновата моя несдержанность. — Что собираешься делать дальше?

— Для начала продам машину… Наперед я пока не загадываю. Жизнь научила меня, что планы можно строить сколько угодно, но сложиться все именно так, как угодно судьбе, — отличная я собеседница, что не мысль, то признание всемирной несправедливости. — Ир, я дура, да? Полгода, как мы не живем вместе, а я все плачу и плачу…

— Нет, что ты, — поспешно отзывается подруга, придвигаясь ко мне поближе. — Ты не дура. Просто привыкла выкладываться на полную: если любить, то до последнего вдоха, если создавать семью, то уходить в нее с головой… Ты замечательная жена, верная и преданная. Многие бы горы свернули, чтобы иметь рядом с собой такую женщину. А Андрей… Не каждый способен оценить по достоинству твою самоотдачу.

Я раздумываю над ее словами, пока подруга делает за нас заказ, даже не пытаясь с ней спорить о количестве выбранных ей блюд.

— Когда-нибудь, ты сможешь вспоминать об этом без боли. Я, конечно, не разводилась, но искренне верю в то, что развод — это не конец жизни. Да трудно, да больно, обидно… Все, что нас не убивает, делает нас сильнее! А я склонна верить, что Ницше знал, о чем говорит.

— Звучит, как тост, — слабо смеюсь над ее убежденностью, глядя, как она поднимает бокал с апельсиновым соком.

— Так, давай за это и выпьем, — касаясь стаканом зажатого в моих ладонях напитка, ответно улыбается мне она.

* * *

Я делаю вдох полной грудью, чувствуя твердую поверхность железнодорожной платформы под ногами, и торопливо оглядываюсь по сторонам, в надежде отыскать папин силуэт среди толпы встречающих. Семка крепко держит меня за руку и по самый нос утыкается в намотанный на шее шарф, продрогнув на сильном ветру, кажущемся еще более безжалостным после нагретого вагона.

— А ну-ка, дай-ка, дед на тебя посмотрю! Тяжелый-то какой стал! — появляется пред нами так неожиданно, что я даже невольно вскрикиваю и опускаю свою ладонь на порывисто вздымающуюся грудь, в то время, как мой отец вовсю осыпает внука торопливыми поцелуями.

— Господи, так и заикой остаться недолго! — сетую на его внезапность, потираясь щекой о грубую ткань его зимнего пуховика. Впервые за последние семь тяжелейших месяцев, чувствую себя дома. Не в отталкивающей опустевшей с уходом супруга квартире, а в надежных папиных объятиях, в которых, оказывается, нуждалась настолько сильно, что в носу ощутимо покалывает от набежавших на глаза слез.

— Дороги все замело и автобусы плетутся, как черепахи! Мать там уже стол накрыла, так что нужно нам поторапливаться, пока она сама все не подъела, — добродушно смеется так постаревший за последний год мужчина, что на смену радостному возбуждению приходит тягостное чувство грусти от осознания, что время никого не щадит.

Я по привычке слежу за проносящимися за окном улицами, улыбаясь воспоминаниям, как когда-то мы точно так же ехали с Андреем в такси, и я не находила себе места, безостановочно ерзая на сидении, и рассуждая над тем, как же примет его моя семья. Сейчас, глядя в папины глаза, я смело могу заявить, что будь мой бывший муж в зоне его досягаемости, ему бы явно пришлось несладко, а в ту далекую пору в доме царила такая атмосфера доброжелательности, что одно воспоминание наполняет меня теплом и покоем. Порог родительской квартиры я преодолеваю в куда лучшем настроении, наслаждаясь знакомыми запахами выпечки, папиного одеколона и цветочных французских духов, шлейфом преследующих мою маму, куда бы она ни отправилась.

— Девочка моя, — крепко прижимая меня к груди, все же не может сдержать своих слез. Однако, пытается незаметно смахнуть их с ресниц, наверняка не желая бередить мою рану. Хотя мы обе знаем, что она даже не начала затягиваться. Все так же кровоточит, словно только минуту назад муж признался в своей измене.

— Как же здесь хорошо, — кутаясь в свой старенький домашний кардиган, замираю у кухонного окна. Семен уже сладко спит, вдоволь наслушавшись дедушкиных сказок, а папа уже занял свой пост перед телевизором. — Мам, я тут подумала… Что если мы немного задержимся? Договорюсь с тренером в местной секции, чтобы Семен продолжал тренировки.

— Зачем ты спрашиваешь, если заранее знаешь, что мы будем только рады, — вытирая вымытую посуду вафельным полотенцем, отвечает она. — Тем более Миша совсем приуныл в четырех стенах. Думала, выйдет на пенсию и, наконец, выдохнет, а он ходит мрачнее тучи: ни на рыбалку, ни на посиделки с мужиками — никуда его не выгнать. Глядишь, хоть с Семкой улыбаться начнет.

— Да уж, Семен кого хочешь из депрессии вытащит.

— На себя намекаешь? — как всегда проявляет чудеса наблюдательности, за что награждается моего восхищенного взгляда и ползущей вверх брови. — Я же мать, от меня ничего не утаишь.

— Это точно, — спешу с ней согласиться и устраиваюсь на стуле. — Если бы ни он, я бы еще пару лет пролежала пластом на кровати. Знаешь, порою мне кажется, что он все-все понимает, просто вслух не говорит. Как посмотрит на меня своими глазищами, словно все мои мысли пред ним на ладони.

— Дети, они всегда все чувствуют. Так что пора бы тебе начинать улыбаться по-настоящему. Он уже давно раскусил, что веселье твое показное.

— Думаешь? Я бы что угодно сделала, лишь бы перестать ежесекундно прокручивать в своей голове наш разрыв… Я когда-то слышала, что развод с любимым тебе человеком подобен его смерти. Что ты начинаешь его оплакивать, словно его больше нет на этом свете. Думала глупости… — теребя золотистую пуговицу, говорю еле слышно. — А теперь поняла, что в этом есть доля истины. Вот он вроде ходит по тем же улицам, дышит, разговаривает… А вроде и нет его. Глупость какая… Я очень устала, мам. Устала настолько, что с трудом голову с подушки с утра поднимаю, — чувствуя, как она начинает гладить мои волосы, делюсь своим сокровенным. — Я так люблю его… Люблю настолько, что себя ненавижу за эту слабость. Ведь это глупо, неправильно! Он предал, ушел из семьи, а я только и делаю, что вспоминаю, какого это, быть с ним рядом.

— Вот еще. Что же плохого в любви? Ты ведь не машина, чтобы по щелчку отключать эмоции. Время все по местам расставит. А я всегда тебя выслушаю, — прижимая мою голову к своему животу, продолжает перебирать мои локоны. — Я даже готова печь тебе тортики каждый день, будешь стресс заедать, а то без слез и не взглянешь, — вызывая у меня улыбку, предлагает мне мама.

— Господи, как мне вас не хватало, — крепко обхватывая ее талию, не могу сдержать разрывающих душу эмоций. — Я ведь справлюсь со всем? Как думаешь?

— Даже не сомневаюсь. Тебе есть ради кого вставать по утрам. Да и свет клином на нем не сошелся, — спешит меня успокоить дорогой мне человек. — Выбирайся из своей скорлупы. Найди себе какое-нибудь занятие, встречайся с подругами и перестань себя мучить. Сделанного не воротишь, так что Бог им судья. С недавних пор я думаю, что лучше бы ты привела в этот дом небритого байкера.

— Это еще почему?

— Ну, мне было бы легче пережить ваш развод. Мне почему-то кажется, что все мотоциклисты ветреные, и этим бы я его оправдала, — смеется она, не выпуская из пальцев пряди моих волос.

— Вот еще… Уверена, и среди них найдутся серьезные мужчины, — не могу не улыбнуться.

Лежа в кровати, я впервые не плачу, чувствуя, что затянутый внутри узел немного ослабился, давая возможность вдыхать воздух полнее. И снится мне не сидящий в своем кабинете Андрей, о чем-то беседующий со своей любовницей, а стремительно мчащийся по ночным улицам незнакомый мужчина, в которого я крепко вцепляюсь пальцами, опасаясь слететь с байка. С возрастом понимаешь, что семья необходима не только для совместных праздников и безудержного веселья, но и для того, чтобы протягивать тебе руку помощи, когда твои колени содраны о холодную землю. Чтобы вот так, одним разговором, давать тебе пусть и призрачную, но надежду, что рано или поздно ты сумеешь перевернуть страницу. А родные в любую секунду прикроют тебя своими спинами…