Глава 24

Маша

На свете нет идеальных людей. Есть лишь те, кто умело маскируют свои изъяны, до поры до времени скрывая от тебя свои худшие стороны. Улыбки, слова, нежные прикосновения, вот они — “сладкие пилюльки” для усыпления бдительности. Ходишь кругами вокруг подаренного тебе счастья в лице верного спутника жизни, умиляешься “упаковке”, а через пару лет рвешь волосы на голове, придя в ужас от умело скрытого содержания. В моем случае с Сергеем Титовым все сложилось куда лучшим образом, и если жизнь уготовила нам “долго и счастливо”, то разрывая его оберточную бумагу, мне уже не придется удивляться его резкости. Скорее в старости я сяду напротив этого красивого мужчины (а он просто обязан сохранить свой шарм и приятную наружность, как вознаграждение за пережитые до нашей встречи невзгоды), и буду диву даваться, каким же ласковым, чутким и понимающим оказался сын Светланы Викторовны. Я прищурю свои глаза, отчего количество морщин на моем лице многократно умножится, мысленно поблагодарю своего дантиста за умело созданный зубной протез, и улыбнувшись, спрошу: “И какого же черта, ты не встретился мне раньше?” А, может, спрошу его прямо сейчас, сидя в его гостиной, и наблюдая, как он освобождает ящики в своих шкафах, где хранятся преимущественно бумаги.

— Могла бы помочь, — видимо, ломая голову, куда же теперь запрятать увесистые талмуды, Сергей недовольно отбрасывает толстую пачку каких-то листов на паркет. — Ты же теперь хозяйка!

— Нет уж, работай. Мне нужно привыкнуть к обстановке, составить план по завоеванию территории и решить, куда же теперь пристроить свои пожитки. И потом, официально, в свои права я вступаю завтра, когда привезу сюда сына и пса.

— Черт! Про Дюка я не подумал. Вы решили вопрос с его недержанием? Не хочу, чтобы он изгадил наш диван.

— Наш, — смакую, посылая улыбку натяжному потолку. — Слышишь, как звучит?

— На кой черт тебе все эти вещи? — игнорируя мой сентиментальный настрой, Титов пинает коробку, доверху забитую декоративными безделушками.

— Предлагаешь мне жить в этих спартанских условиях?

— В спартанских? Ты хоть представляешь в какую сумму мне встал ремонт?

— Это твоя самая худшая инвестиция. Взамен ты не получил ничего. Ни уюта, ни элементарной радости для глаза. Завтра куплю огромный фикус. Может, хоть он спасет положение. А то не дом, а выставочный зал современной техники, — немного преувеличиваю, но считаю нужным морально подготовить человека к неминуемому появлению фоторамок на его полках и пушистому ковру в центре комнаты. Всему тому, что любая женщина приволочёт с собой в берлогу мужчины, желая облагородить новое жилище.

— Если все настолько плохо, давай менять. Выкинем к чертовой матери этот комод со всем его содержимым… Не нужно было увольнять Людмилу Петровну. В отличие от тебя, она не позволяла мне тратить время на уборку.

— Ты ей платил!

— Выписать тебе чек? Куда все это распихивать? Я даже не знаю, что это и зачем храню, — болтая в руке обшарпанным брелоком в форме скорпиона, похороненного в пластмассовой коробке с различными мелким вещицами, Титов замирает напротив меня. Я улыбаюсь, а он вновь кидает на пол свою находку, и засунув руки в карманы, вдруг меняется в лице, складывая губы в хорошо знакомой мне ухмылке.

— Тебе же нравится смотреть, как я тут мучаюсь?

— Что ты, — притворно округляя глазами, изображаю ужас. — Просто не знаю, чем тебе помочь…

— Отлично. Я больше палец о палец не ударю, — взяв в руки пульт, Сергей удаляется в кухню, а через минуту падает на диван, отпивая из запотевшей бутылки ледяное пиво. — Посмотрим-ка лучше новости.

Я перевожу свой взгляд на захламленный паркет и открытые двери шкафчиков, недоверчиво изучая расслабленного хозяина, теперь с упоением подтягивающего спиртное:

— Убирай! Ты же развел помойку!

— Вот еще. Я богат! Сказочно! Думаешь, Абрамович протирает пыль в своем доме? — закинув ноги на одну из картонных коробок, где я, кажется, бережно упаковала любимые тарелки, подаренные моей мамой на какой-то праздник, он и не думает двигаться с места.

— Ты не Абрамович! Так что перестань ломать комедию! — я сбрасываю его ноги и уношу свой фарфор подальше, но так и не добившись цели, решаюсь загородить собой экран.

— Сергей! Половина первого! Чем быстрее ты закончишь, тем скорее я разберусь со своими вещами!

— Нет уж. Сама, девочка. Все сама.

— И не подумаю!

— Тогда, будем жить так. В комнате Семы все довольно прилично. Если боишься, что парень упадет в обморок, увидев все это, — обведя пальцем воздух над своей головой, продолжает Сергей, — согласен повесить замок на дверь.

— Вот! — недовольно тычу пальцем ему в лицо. — Я даже еще не переехала, а ты уже ведешь себя хуже некуда!

— Не я первый это начал. Не нужно было тут улыбаться, пока я трудился в поте лица.

— Ладно, — сверкая глазами, кажется, скалюсь и иду на кухню за мусорным ведром. — Отдыхай! Только потом не вздумай ругаться, если случайно я выброшу твою коллекцию ручек или, к примеру, — взяв в руки его тапки, — эти отвратительные калоши!

— Переживу! — не дрогнув ни одним мускулом, он с каменным лицом следит за тем, как я отправляю в корзину его любимую домашнюю обувь. Спустя пятнадцать минут моей безжалостной инквизиции, уничтожающей все то, с чем он жил на протяжении долгих лет, Сергей вымучено вздыхает и, отобрав пакет, под завязку набитый мелочевкой, отправляет его в ящик, расположенный под сидением излюбленного им дивана.

— Пусть лежит здесь, — мы сообща перебираем папки с документами, хоть пользы от меня в этом деле нет и ему приходится перечитывать стопку аккуратно уложенной бумаги, чтобы собственноручно отсеять ненужное.

— Я заказал столик на эту пятницу. Твои родители не имеют ничего против итальянской кухни? — между делом интересуется мужчина, пробегаясь глазами по документам.

— Родители? — я удивленно смотрю ему в глаза, забывая о своих хлопотах, а он лишь добродушно смеется.

— Да. Они же наверняка хотят знать, к кому переехала их единственная дочь. По крайней мере, я бы точно хотел убедиться, что мой ребенок не связался с мерзавцем.

— Думаешь, сможешь их убедить, что я не ошиблась в выборе? — улыбнувшись, толкаю его плечом и отвечаю на поцелуй, когда Титов сокращает расстояние между нами, попутно заправляя прядь моих волос за ухо.

— Хотя бы попытаюсь создать видимость. Думал пригласить свою маму, но сразу два представителя семьи Титовых — явный перебор для твоих неподготовленных родственников.

— Могли бы сыграть на контрасте. На фоне своей мамы ты просто душка.

— Оставим ее на крайний случай. Если почувствую, что твой отец не видит во мне достойного зятя, позову на помощь тяжелую артиллерию.

— Зятя? — я в непонимании замираю, чувствуя, как лицо заливает краска, но быстро беру себя в руки. — Не слишком ли ты разогнался?

— А ты против? Могу называть себя твоим сожителем… Хотя, советую начинать привыкать к этой мысли. Если я продержусь с тобой больше недели, отгрохаем масштабное торжество, — явно шутит Сергей, вставая с пола. — Готово. Можешь приступать к оккупированию квартиры. Только не вздумай стелить в спальне розовое постельное. Иначе будешь спать одна.

Я недовольно оглядываю фронт работ и, вооружившись ножом, начинаю распечатывать коробки, чтобы несколько часов потратить на наведение порядка. Это волнительно, спустя стольких лет брака, развода и самостоятельной жизни вновь делить ванную с человеком, под чьим боком я буду засыпать каждый день, а утром, как порядочная жена, буду готовить ему завтрак и, поправляя ворот рубашки, провожать на работу, целуя его смуглую щеку на прощание…

* * *

Известие о нашем с ним переезде, Семен встретил довольно противоречиво. Ссылаясь на то, что не желает покидать знакомые стены, и перебираться в другой район, оставляя своих дворовых друзей, он целый вечер не выходил из комнаты, игнорируя мой призыв пообедать или съесть на ужин любимое пюре с сосисками. Не знаю, что испугало его больше: неизвестность и перемена обстановки, или вынужденное соседство с Сергеем, но я, собрав воедино все свои силы, впервые не поддалась уговорам и все же упаковала его вещи, аккуратно перетянула шпагатом высокие стопки учебников и любимой им фантастики, собрала медали и грамоты под чутким контролем его обиженных глаз. Теперь же, когда наша квартира выглядит брошенной, мы вместе стоим в прихожей, обводя взглядом хорошо знакомые стены.

— Зачем мы должны переезжать? — пора бы начать считать, в который по счету раз Семен задает мне этот вопрос.

— Затем, что теперь мы будем жить втроем. Тебе обязательно понравиться новая комната, — я присаживаюсь на обувную полку, ухватившись за угол комода, когда конструкция начинает покачиваться под моим весом.

— Нам и вдвоем было хорошо! Разве я тебе не помогал? Ведь можно и дальше жить здесь!

— Нельзя, Сема. Мне казалось, что Сергей тебе нравиться…

— И что? Теперь из-за этого я должен бросать друзей?

— Ты так говоришь, словно я увожу тебя в другой город! Пятнадцать минут на автобусе и вся твоя компания в сборе. Если тебя это успокоит, обещаю лично возить тебя на машине.

— Это будет не то! Я уже не смогу выйти погулять, когда увижу, что Колька и Тоха играют в мяч! И не смогу ходить в гости к Женьке!

— Сможешь. Так что не начинай. Мы уже все решили.

— Ты меня даже не спросила! А мне и тут хорошо! — он начинает психовать, нервно теребя бегунок своей куртки, в попытке снять с себя желтую болонь верхней одежды.

— И что, будешь жить здесь один?

— Мама!

— Вот только не надо сейчас устраивать ругань. Я ведь всегда и во всем тебя поддерживаю. Почему бы и тебе не пойти мне навстречу?

— Потому что я не заставляю тебя переезжать! Не нужно нам уезжать, мам!

— Мне нужно, Семен! Разве я не заслужила счастья? Что-то я не припомню, чтобы ты ругал своего папу за переезд… — встаю, вновь застегивая на нем дутик. — Молчишь? Может, пришло время попробовать подумать и обо мне?

Сын недовольно морщится, когда я требовательно разворачиваю его за подбородок, но больше не отводит взгляд в сторону, выжидая, пока я скажу ему то, что уже давно вынашивала в голове.

— Как раньше никогда уже не будет. Теперь есть ты, я и Сережа. Но, что бы ты себе ни напридумывал, я всегда рядом и не позволю никому встать между нами. Я люблю его, Семен, и хочу чтобы и ты попытался его принять.

— Я знаю, — опустив глаза и начиная покусывать нижнюю губу, он старается сдержать проступившие на глаза слезы. — Просто я очень надеялся, чтобы вы с папой опять…

— Твой папа сделал свой выбор. И он не в мою пользу. Сколько бы ты ни мечтал, между мной и твоим отцом уже огромная пропасть. Нет у нас дороги назад. Зато мы с тобой можем попытаться создать что-то новое… Ведь я же знаю, что ты всегда ждешь Сергея. Вижу, что он тебе интересен. К чему все эти препирательства, Сема?

— Я боюсь, что теперь у тебя не будет на меня времени, и однажды ты тоже уедешь…

— Глупый, — трусь щекой о его куртку, крепко прижимая к себе. — Я никогда тебя ни на кого не променяю. И неважно, в какой квартире мы будем жить…

Мы стоим так около минуты, а после, натянув на голову шапку, Сема громко подзывает свою собаку и, прицепив поводок к ошейнику, украшающему шею Дюка, вкладывает свою ладонь в мою руку. Ни он, ни я, больше не оглядываемся на ставший уже родным дом, уверенно следуя к автомобилю: Семен, наверное, боится разревется, а я решительно не желаю возвращаться к прошлому и лихо вливаюсь в поток машин, с упоением вдыхая воздух полной грудью…