Глава 30

— Я продаю свой пакет акций, — первое, что говорит Рита, появляясь на кухне в своем коротком шелковом халате. Она взбивает волосы пальцами, потягиваясь на носочках, отчего ткань поднимается выше, оголяя ее стройные бедра, и берет с полки чашку, намереваясь разделить со мной завтрак. В окно пробиваются лучи яркого майского солнца, и из открытой створки хорошо различимы автомобильные гудки, вялотекущих по проезжей части машин. Мы не так часто едим вместе, кажется, исчерпав не только темы, но и желание поддерживать беседы, глядя друг другу в глаза. Я откладываю в сторону журнал, брошенный Ритой на тумбе в прихожей, и, звякнув, отставляю бокал с горячим чаем, в недоумении взирая на ее довольное лицо.

— Зачем? — доставшийся от отца бизнес мог бы до конца дней приносить ей солидный доход, и так глупо с ним расставаться мне кажется верхом безумия…

— Я ничего не смыслю в строительстве, а ты не горишь желанием вставать у руля, — она грациозно устраивается напротив, закинув ногу на ногу, и с характерным звуком откусывает печенье, разглядывая его с таким интересом, словно никогда не пробовала прежде. — Разве не логично?

— А как же Карасев? Твой отец всегда выделял его, и он не первый год в этом деле, — со скучающим видом, я вновь возвращаюсь к чтению, не в силах выносить ее надменного обозрения моего внешнего вида.

— За три года он не заключил ни одной стоящей сделки, зато с занятной периодичностью летает на острова и раз в полгода меняет машину. Еще год-другой и он спустит в унитаз многолетние труды моего папы.

— Найди другого…

— Вот, знаешь, что меня не перестает в тебе удивлять? — выдав нервный смешок, она придвигается ближе, вынуждая меня иронично изогнуть бровь, ожидая вердикта. — Твой эгоизм. В этом ты даже мне фору дашь. Тебе не приходило в голову, помочь своей женщине, наплевав на неуместную гордость?

— Периодически. Но каждый раз желание пропадает, когда вернувшись с очередной вечеринки, ты начинаешь лить грязь…

— Мило! Очень мило, Андрей! Теперь ты у нас великий мученик, страдающий от жестокости гражданской жены? — откинувшись на спинку стула, Рита вновь принимается за свой завтрак, и, только сейчас заметив, что именно я листаю, вырывает из рук бульварное чтиво, начиная что-то искать.

— Видел? — с какой-то кровожадностью во взгляде, Марго кладет передо мной статью, над которой красуется фото счастливой семьи. — Они хорошо смотрятся вместе, не находишь?

На протяжении почти семи лет жизни, не было ни минуты, когда бы она не думала о моей бывшей супруге. Может быть, где-то на уровне подсознания, до конца не веря в искренность моих чувств, она боялась, что я опомнюсь, и стремглав помчусь возвращать Машу, а, может быть, вечерами, задумывалась над тем, что когда-то я и с ней поступлю также: встречу кого-то поинтересней и уйду, громко хлопнув дверью… Не знаю, наверное, каждая женщина, связавшая свою судьбу с тем, кто принадлежал другой, был скован по рукам и ногам чувствами, штампом и ответственностью, завладев трофеем, на подсознательном уровне ждет, когда же к ней прилетит “кармический бумеранг”? В последнее время я часто размышляю над нашей с ней жизнью, и прихожу к неутешительным выводам — каждый из нас увлекся картинкой. Рита видела во мне мужчину, который не торопился падать к ее ногам, ведя отчаянную борьбу с собственным сердцем, а я упивался преследующим ее ореолом загадочности, какой-то непознанной внутренней глубины, до которой, увы, так и не сумел докопаться, и, кажется, уже никогда и не доберусь. Она съела себя изнутри, все глубже увязая в ненависти к окружающим, ведя борьбу за первенство с моей бывшей женой, а я потерял самого себя, долго не осознавая, что когда-то держал в ладонях бесценный дар — настоящую семью, любовь и уважение… Я украл у собственного сына беспечное детство с совместными играми на площадке, а Марго… А Марго просто жила, принимая как должное мои тщетные попытки удержать наши чувства — разрушительные, и не позволяющие оторваться от земли.

— Она должна сказать мне спасибо, — вызывает во мне недоумение отправляя чашку в мойку. — Кажется, Маша счастлива…

Я вновь опускаю свой взгляд, натыкаясь на белозубую улыбку женщины, держащей за руку человека, сумевшего дать ей все то, на что я оказался неспособен… Ее глаза светятся, а от природы тронутые волной локоны, теперь не такие длинные, как в студенческие годы, развиваются на ветру, в солнечном свете играя хорошо знакомыми мне переливами. Сема бежит чуть впереди, в распахнутой дутой жилетке, видимо, желая догнать малышку, в ярком желтом платьице и накинутом сверху красном плаще. На ней тонкий вязаный берет, из-под которого пробивается копна черных кудрей, и я задумываюсь, неужели у годовалой малышки могут быть такие густые волосы? Меня пробивает тоска, то чувство, когда разум кричит тебе об упущенной возможности на счастье с человеком, с которым иначе и быть не могло… На его месте, на месте Сергея Титова, мог бы быть я: шел бы рядом с семьей, позируя фотографам и крепко держа в своей ладони пальцы…

— О чем задумался? — вмешивается в мои размышления голос — уже вовсе не нежный, не теплый, а словно тронутый коркой льда… — Жалеешь?

— Уверена, что хочешь услышать правду? — в последнее время мы с ней соревнуемся, кто сделает друг другу больнее, хотя я давно не питаю пустых надежд, уже не веруя, что у нее еще хоть что-то ко мне осталось.

— А сам, как думаешь?

— Думаю, тебе плевать, — я не желаю продолжать этот бессмысленный обмен ядом, и встаю, чтобы обернуться, замерев у двери, когда она бросает мне вдогонку.

— Не хочешь спросить, кому я продаю папин бизнес? — обернувшись, я замечаю ее коварную ухмылку, почему-то предчувствуя, что ответ мне не понравится. — Сергею Титову… Насмешка судьбы, да, милый?

* * *

Я умело втискиваюсь на только что освобожденное место, паркуя свой автомобиль у дверей суши-бара, бросаю солнечные очки на приборную доску, беру кошелек, покоящийся на пассажирском сидении, и нажав на брелок блокировки замка, вхожу в прохладное помещение, в это время заполненное оголодавшими посетителями. Отыскав среди десятка людей знакомую макушку, я уверенно лавирую, улыбнувшись официантке, едва не налетевшей на меня с заставленным посудой подносом. Положив руку на плечо друга, я отвечаю на его приветствие, быстро обняв своего юриста, так, как это делают мужчины, встретившие верного товарища, с которым давно не сидели за одним столом. Было бы правильнее пригласить его к нам, но говорить обо всем, что так давно проситься с языка под чутким контролем остервеневшей Риты, за пару месяцев сумевшей вконец испортить свой и без того несладкий характер — отнюдь не заманчивая перспектива.

— Пива? — Антон, делает знак все той же молоденькой блондинке, что едва не залила мою футболку соевым соусом, но я отрицательно качаю головой:

— Я за рулем, — ограничиваюсь лишь едой и зеленым чаем, и на удивление Павлова, выключаю звук на мобильном, отодвинув в сторону смартфон, на экране которого, оповещая о входящем вызове, красуется фото моей зазнобы.

— Даже так?

— Как видишь. Как Вера?

— Прекрасно. Отправил ее с мамой в Италию. Вернется через неделю…

— Ясно. Я посмотрел отчеты, но кафе продавать не планирую.

— Дела подождут. Два месяца не виделись, а ты сразу о бизнесе. Лучше бы поделился, что у вас с Ритой происходит, раз ты даже на ее звонки отвечать не хочешь…

— Пф… — достав из кармана зажигалку, начинаю по привычке крутить ее в руках, не зная с какой стороны подступить к обнажению своей души. — Лучше не спрашивай.

— Запилила? Я ждал этого семь лет, — улыбаясь, он делает глоток, и хлопнув в ладоши, выдает давно заготовленную фразу. — А я говорил!

— Итак тошно. Так что поменьше экспрессии…

— Это называется — возмездие, Андрюх. За все хорошее рано или поздно приходиться платить, в твоем случае нервными клетками.

— Моя цена куда выше, — горько вздыхаю, и, видимо, до друга доходит, что его шутливый тон ничуть не умаляет моих терзаний. — Видел статью в “Коммерсанте”?

— Допустим. Только я и без всяких журналов знаю, как обстоят ее дела. Дом купили, ремонт идет полным ходом… Только тебе то что?

— Ничего, — знаю, что он прав, и с моей стороны глупо собирать сплетни о жизни бывшей жены, которую когда-то добровольно оставил, а теперь ощущаю неуместную ревность, зная, что она давно счастлива с другим. Наверное, так бывает с каждым — все мы собственники, и как бы ни уходили от женщины, порой будем ощущать уколы задетого самолюбия, зная, что больше ничего для нее не значим. — Титов покупает контрольный пакет, доставшийся Рите после смерти отца. Приедет в начале июня. Заодно привезет Сему. Я устроил его в хоккейный летний лагерь, так что пробудет здесь три недели.

— И Маша согласна?

— Ему двенадцать и он сам захотел провести каникулы здесь. Жить он со мной не будет, но я смогу с ним гулять по выходным.

— Хороший хоть лагерь?

— Отличный. Именитые тренеры, ответственные вожатые. В прошлом году один парень из его команды в нем был и всех заразил своими рассказами.

— Ясно… Так, думаешь, Титов неспроста вцепился именно в эту фирму?

— Узнаю при встрече. В прошлый раз мы не поговорили, так что, я настроен разведать, что он из себя представляет, — вспоминаю, как мы сухо пожали друг другу руки в мой прошлый приезд домой. Маша лежала в роддоме, а он появился на пороге, чтобы забрать Семена, четыре дня гостившего вместе со мной у родителей.

— Андрюх, — все же решил ступить на зыбкую почву, внимательно следя за действиями девушки, раскладывающей перед нами заказ. — Бросай ее, лет на десять постарел за последний год.

— Знаю, — вымучено улыбаюсь, запуская пальцы в волосы, и нервно, раз за разом, провожу ладонью по голове, мечтая хотя бы о минуте, не отравленной горькими мыслями. Это прозрение. Осознание. Запоздалое раскаяние. Называйте, как нравиться. Когда с глаз сходит пелена и, оглянувшись, ты с ужасом натыкаешься взглядом на учиненные разрушения. В моей жизни — они неисправимы. Нет ни слов, ни поступков, да ничего нет, чем бы я мог заслужить прощение. До конца дней мне предстоит жить с пониманием, что руины и хаос в моей жизни — это дело моих лишь рук…

— Тогда зачем терпишь?

Я бы легко мог объяснить, для чего ежедневно возвращаюсь в дом, стены которого сжимаются до размеров картонной коробки, грозясь раздавить меня и ничего не оставить в напоминание о моем присутствие в этом мире. Мог бы честно признать, что продолжаю делить с Ритой постель, лишь потому, что мой уход подтвердит то, о чем меня не раз предупреждали — я допустил огромную ошибку, как всегда посчитав себя правым, причинил боль самым близким во имя своего счастья, даже не думая о том, что они достойны его ничуть не меньше. Это так просто, сидя в многолюдном кафе бросить только одну фразу: “Я полный идиот, Антон!”, пусть и короткую, но вмещающую в себя непреложную истину…

— Не знаю, — вру, вместо того, чтобы хоть в глазах друга подняться на ступеньку выше, признав неправоту. Пусть и запоздало…

— Неужели до сих пор ее любишь?

— Люблю. Только скорее свои воспоминания, о том какой она может быть… Я один виноват во всем, что с нами случилось… К чему теперь вести разговоры?