25 глава

Я стою у приоткрытой двери кабинета Платона и смотрю, как мягкий свет настольной лампы вырезает его силуэт из полутьмы. Он склонился над столом, рассортировывая кипу документов. Все мои бегства и возвращения к жизни спрессовались в эти тонкие папки. Ночь пахнет расплавленным воском от свечей, тихо тикают напольные часы, а внутри меня стучит только одна мысль: сейчас или никогда.

Делаю шаг, второй. Паркет отзывается едва слышным скрипом, но Платон тут же поднимает голову. В янтарном свете его глаза кажутся почти золотыми.

— Не спишь? — спрашивает он вполголоса, будто боится разбудить малышку. Хоть она спит через две комнаты от нас.

Качаю головой:

— Слишком много слов в голове. Надо бы вытянуть их наружу, иначе задохнусь…

Он кивает, отодвигая кресло напротив. Сажусь, и между нами повисает пауза — густая, вязкая, но уже не пугающая. Я даже чувствую, какая она… теплая.

— Помнишь аудиторный корпус «Г»? — начинаю я. Слова выходят сами, будто давно ждут разрешения выйти. — Ты сидел за последней партой, рисовал ужастиков в блокноте вместо формул. А я вечно списывала у тебя даты войн для тестов по экономической истории…

Уголок его рта дрогнул:

— А ты разрисовывала поля тетради ромашками и чесала виски карандашом, думая, что никто не видит. Я смотрел на тебя чаще, чем на лектора…

Меня окатывает волной тепла — он замечал.

— Почему тогда ты ни разу не подошел? Ничего не предпринял… — спрашиваю тихо, и мой голос чуть срывается.

— Потому что ты казалась слишком правильной, а я — слишком… разболтанным. Думал, зря тревожить. Хоть и безумно хотел этого… Веришь? Я сходил с ума… А потом, оказывается, была та ночь в клубе…

В груди стягивает. Ночь, от которой у нас обоих остались только всполохи на сердце. И дочь, конечно…

— Я хотела остаться до утра, — отвожу взгляд к окну, где мерцает одинокий фонарь, — но я боялась… тогда бы ты исчез вместе с рассветом. И разбил бы мне сердце еще раз… Потом авария, больница, кома. Я очнулась и поняла, что уже поздно: ты жил другой жизнью, а я — другими страхами… решила стать няней, чтобы ты ничего не понял… не стал меня обвинять… не выгонял…

Он тихо втягивает воздух губами.

— А я проснулся и не помнил твоего лица. Я вел отвратительный образ жизни и… Потом… Ни одна не смеялась так, как ты смеялась тогда.

В голосе его нет упрека, только усталость, что накопилась за последние месяцы. Я осторожно кладу ладонь на поверхность стола, сантиметр от его руки.

— Мы оба заблудились, Платон. Но сейчас… — поднимаю глаза, — сейчас у нас есть шанс найти дорогу вместе… начать все с чистого листа…

Он переворачивает мою ладонь и переплетает пальцы с моими. Ток бежит от запястья к ключицам.

Платон достает новую папку. Голубой уголок — заявление о восстановлении моих родительских прав. На титульном листе два подписи: его и моя, поставленные сегодня утром.

Я в шоке от того, насколько он подошел к этим вопросам ответственно. Насколько все быстро сделал и как качественно все организовал…

— Юрист сказал, что процесс займет пару недель. Мое свидетельство признают недействительным, а тебя не будут таскать по разбирательствам, потому что было давление родителей и факт твоей недееспособность после операции. А я подам ходатайство об установлении совместного родительства, — голос его ровный, но в конце немного дрожит. — Я хочу быть родителем официально, но не вместо тебя, а рядом. С тобой.

Сжимаю его пальцы до побелевших костяшек:

— Спасибо. За то, что не считаешь меня трусихой.

— Ты самая сильная из тех, кого я знаю. И… — он вдруг смущается, как студент, — я больше не хочу искать “идеальную семью”. Она уже здесь.

Слезы жгут глаза. Я моргаю, и капли падают на наши сплетенные руки. Платон подается вперед:

— Женя, посмотри на меня.

Поднимаю взгляд, и мир будто сузился до контуров его зрачков.

— Я не хочу быть просто “со-родителем”. Я хочу быть твоим мужчиной. Хоть завтра, хоть через год, когда ты скажешь. Но знай: я здесь. Я всегда буду рядом с вами.

Губы дрожат. Трепет собирается под ребрами.

— А если я скажу сейчас? Я не хочу ждать… Да и нечего ждать… у нас с тобой все равно не получится начать сначала, потому что есть Адель.

Он выдыхает так облегченно, будто нырял в воду без воздуха.

— Тогда запретных тем больше нет.

Внутри гул, как перед стартом мотора: секунды растягиваются, воздух вязнет. Он касается моих щек кончиками пальцев, будто проверяет, не ледяная ли. Я чувствую горячий пульс в запястье, сердце бьется в горле.

— Можно? — спрашивает шепотом.

— Нужно, — отвечаю еще тише.

Он наклоняется. Сначала это почти невесомое касание, теплое дыхание и запах мяты. Затем губы смыкаются плотнее, раскрывая меня, и из грудной клетки вырывается тихий стон, смешанный с его вдохом. Я тону. Вкус кофе, нотка мяты и цитруса, соль пролитых слез — все переплетается.

Руки скользят к затылку, вплетаются в волосы. Его пальцы дрожат, как у того самого студента, которого я знала когда-то… и хоть он никогда не был неуверенным в себе, это дрожь первой искры нашей страсти, а не неуверенности. От шеи по спине проходит волна мурашек. Мир исчезает за завесой горячего тумана…

Мы целуемся долго — жадно, и бережно одновременно, будто пытаемся переписать прошлое заново: без боли, без недосказанности. И уже оставить в нашем будущем много новых красок. Когда губы отрываются, остается только дыхание на двоих.

— Женя… — он произносит мое имя так, будто это молитва.

Я улыбаюсь сквозь слезы и обхватываю его щеки ладонями.

— Я тоже не хочу быть просто мамой твоей дочери. Я хочу быть твоей.

— Ты уже моя…

И снова губы соединяются: на этот раз глубже, дерзко. Он осторожно прижимает меня к краю стола. Деревянная кромка упирается в поясницу, от чего внутри взрываются искры. Я чувствую, как его ладонь ложится на пояс, скользит вверх по спине, пробуждая дрожь.

Ткань моей кофты цепляется за пуговицу его рубашки. Мы смеемся сквозь поцелуй — тихо, чтобы не разбудить дочь. Смех растворяется, уступая месту еще большему притяжению. Его язык обводит контур моих губ, и я отвечаю, впуская его. Слова теряются, остается только пульс.

Когда дыхания сбиваются до хрипов, он замирает, лбом касаясь моего:

— Если продолжим, я не смогу остановиться. А я хочу, чтобы все было неспешно, без страха. Ты готова?

Прижимаюсь губами к его щеке, к шраму на виске, когда-то он упал с байка и всем рассказывал эту историю в универе:

— Готова на все, если рядом ты. Но давай медленнее. У нас будет много ночей…

Он кивает, и в зрачках вспыхивает тепло.

Мы выпрямляемся, приводим в порядок дыхание и одежду. В кабинете пахнет жаром, но за дверью, через пару комнат, спит наша малышка, и это самый прекрасный якорь реальности… для нас…

Мы возвращаемся в гостиную. Я завариваю мятный чай с ромашкой, Платон моет фрукты для полночного перекуса. Дела маленькие, но такие… семейные…

— Завтра встречаемся с юристом в девять, — напоминает он, когда я раскладываю тарелки на место. — Он подаст пакет на отмену процесса удочерения и ускорит твое восстановление как матери.

— Хорошо… а сегодня? Ещё весь вечер впереди… — спрашиваю, опираясь на край стола.

Он подходит вплотную, накрывает мои руки своими:

— Сегодня мы укладываем принцессу, закажем семейную фотосессию, придумаем тематику, если есть мысли, конечно… а потом ты ляжешь спать в мою кровать. Прости… в нашу. Без призраков прошлого.

Улыбаюсь, и на губах снова вспыхивает вкус его поцелуя.

Мы тихо входим в детскую. Адель посапывает, прижав к щеке ушастого зайца. Платон осторожно поправляет одеялко, а я стою рядом, держа его за пальцы.

— Она так похожа на тебя…

— Она похожа на тебя, — усмехнулся Платон. — жаль, что я так поздно это понял…

— Наша… Семья, — шепчу я. И впервые это слово не пугает, а согревает.

Он сжимает мою ладонь.

— Наша семья…

И я верю. Потому что теперь мы строим ее вместе — с чистого листа, на котором больше нет места страху. Только нам троим, нашему тихому смеху и поцелуям, вкус которых хочется обновлять и закреплять каждую ночь…