Глава 18
Следующие несколько часов я помнила смутно. Самое яркое впечатление был холод — мне было просто адски холодно, и я дрожала под всеми слоями из одеял, которыми была накрыта — а их было то ли три, то ли четыре… Дрожала так сильно, что меня подбрасывало, и подо мной скрипела огромная двуспальная кровать.
Периодически меня поднимали и пытались влить что-то в рот.
— Пей! — приказывал Габриэль.
Меня тошнило, и я мотала головой, упираясь в его грудь руками…
— Если не будешь слушаться, я вызову твоего отца, и он увезет тебя отсюда…
— К лорду Граасу? — я в ужасе сжималась под одеялом в комок.
— К нему самому, — со строгим видом подтверждал Габриэль, поднимал мою голову и вливал мне в горло очередную порцию жаропонижающего.
Я выпивала, давясь, и спустя какое-то время действительно становилось легче… Холод отступал, тело покрывалось испариной, и я проваливалась в неглубокий, тревожный сон. А через полчаса меня снова будили — чтобы еще раз напоить противным, горьким лекарством.
— Ты обещал грог… — стонала я, кривя лицо и подавляя рвотные позывы. Где он только нашел эту гадость…
— Лекарство не будет работать, если мешать его с алкоголем, — терпеливо объяснял он. — Как только можно будет перестать сбивать температуру, я сварю тебе грог… Между прочим, я готовлю его по рецепту, за который не один десяток соискателей лишились жизни. Так что в твоих интересах выздороветь, Эль, и как можно скорее — я ведь могу и передумать посвящать тебя в свою семейную тайну…
Убирая с моего лица взмокшие волосы, он менял под моей головой полотенце на новое — чистое и прохладное, и я снова засыпала, убаюканная потрескиванием очага.
Увы, до волшебного грога мне было еще как до луны — под утро мне стало хуже.
Температура больше не сбивалась, держась на уровне тридцати девяти с половиной. Веки мои пылали жаром, телу же, наоборот, не хватало тепла, и никакие одеяла больше не спасали.
По глупости я решила сама сходить в туалет — Габриэль как раз задремал кресле рядом с кроватью — и, не дойдя пару шагов до нужной двери, грохнулась в обморок.
* * *
Очнулась от странного контраста — ласково-умиротворяющее бормотание в ухо и леденящий холод по всему телу.
— Что ж ты за дуреха-то такая… Говорил, будить меня, если что понадобиться… А если б голову себе разбила? Напугала меня, как черт знает что… руки до сих пор трясутся…
Несколько минут я пыталась сосредоточиться, пыталась напрячь свой одурманенный мозг и понять, где я, и почему снова не могу двигаться… И в то же время ничего так не хотелось, как расслабиться и просто млеть, впитывая в себя каждое слово, каждую ласковую интонацию, льющуюся мне в уши бархатным, густым голосом…
Наконец, сообразила — я у Габриэля на коленях. В кресле. Закутанная в мокрую и холодную простыню, ритмично капающую с края на деревянный пол. Даже не закутанная, нет — спеленатая так плотно, как не связывают младенцев, разве что совсем уж отсталые мамаши… Да еще, похоже, и обвязанная поверх простыни чем-то длинным и мягким, вроде пояса от халата.
Вместе с пониманием холод вдруг утроился, удесятерился… и я взвилась, забилась в своих путах, пытаясь вырваться из кусающего, пронизывающего до костей ледяного плена.
— Тише, тише… — Габриэль стиснул меня крепче, добавляя к простыне свои руки. — Это крайние меры, Эль — перед тем, как я просто посажу тебя в бочку с водой… У тебя такая температура, что на спине яичницу можно поджарить…
— Она совсем холодная! Пустиии… — выла я, не слушая.
— Эль, тебе кажется — вода в бочке комнатной температуры, даже теплее — бочка стоит рядом с камином…
— Пусти, пусти! Черт… Мне БОЛЬНО!
Мне действительно было больно — простыня казалась ледяной и вместе с тем обжигала, ранила кожу каждым миллиметром своего прикосновения, дымясь и испаряя влагу… Меня колотило так, что пояс расслабился и свободными концами валялся на полу, однако мой мучитель все еще держал меня, не давая освободиться, не давая содрать с себя липнущую к телу ненавистную тряпку.
— Чтоб тебе в ад провалится, гад… пусти! — я плакала и ругалась последними словами, пока не он не сжалился и не развернул простыню… только для того, что снова намочить ее в бочке, выжать и поймать меня в нее еще раз.
— Ах ты, маленькая дрянь! — еле увернувшись от слевитированной ему в голову стеклянной чернильницы, он отбросил простыню, сорвал с кресла свой объемистый свитер и скомандовал. — Мне надоело, Эль. Поднимай руки — я одеваю тебя и везу в Крестон, в больницу.
В ужасе я замотала головой, пятясь и отползая по полу в сторону кровати.
— Нет, мне нельзя… ведьмам нельзя в больницу…
— Почему? — он замер со свитером в руках.
— Доктора поймут, кто я… у меня кровь… другая кровь…
Пару секунд он хмурился и прищуривался, явно пытаясь понять, вру я или нет… Наконец, опустил руки и уселся рядом со мной на ковер. Устало потер лоб, и сквозь тяжелые веки я вдруг увидела, что посредине лба у него морщина, которой раньше не было.
— Детка… послушай… у нас с тобой был тяжелый день. Очень тяжелый. И, не знаю как ты, но я хотел бы закончить его. И желательно в собственной постели, с тобой рядом, а не в больнице, где все про тебя узнают и нам обоим будет очень плохо… А уж в морг и подавно не хотелось бы…
Я вздернула на него голову, уже почти ничего не видя, качаясь и обхватывая себя руками.
— Ты… в морг?
Он моргнул.
— Я? Ах да, конечно… Помнишь Заклятье? Умрешь ты, умру и я. Так что, если не желаешь моей скоропостижной смерти… — с красноречивым хлопком он снова развернул мокрую простыню.
Смерти Габриэля ди Вельфора я желала еще меньше, чем оказаться вновь в ледяном аду, и поползла обратно в его объятья, заранее скуля в ожидании страшных страданий.
Но в этот раз переносить холод было легче — я знала, что, в буквальном смысле, лечусь за двоих.
Прижимая меня к себе, спрятав мою голову у себя на груди, он укачивал меня в кресле, словно маленького ребенка, говорил какие-то глупые нежности и медленно, под мокрой простыней растирал мои руки и ноги… Я же, стуча зубами, слушала, запоминая каждое слово и одновременно вспоминая зелья для симуляции разных болезней — потому что мне явно придется «заболеть» еще раз чтобы вновь раз услышать нечто подобное.
— Потерпи, милая, еще пять минут, и я тебе согрею… ты уже не так горишь — я чувствую… Дай-ка лоб потрогаю… и губы… хорошо… уже не такие сухие… А ну ка еще раз… ммм… сладкие, как и всегда… Я говорил тебе, что всегда смотрю на твои губы, когда стою у доски — как ты приоткрываешь их, когда задумываешься… или бормочешь что-то себе под нос. Смех, да и только… Я ведь, признаться, считал, что это оттого, что ты недалекого ума… А ты вон какая умница… И душа у тебя светлая, чистая… Эй, перед кем я тут распинаюсь? Спишь, что ли? — я перестала о чем-либо думать и сделала вид, что сплю, пару секунд чувствуя на себе его пристальный взгляд. Наконец, услышала у себя в голове. — «Нельзя-нельзя детей… Сама ведь ребенок еще…» — и он вдруг провел по моей щеке пальцами. — «Надо узнать у кого-нибудь грамотного — из их рода… Черт, а если и в самом деле нет другого выхода? Нарожать с ней ораву детей, а потом охладеть… Или, того хуже, смотреть, как она охладевает, как флиртует то с садовником, то с заезжими молодыми гостями? Убью ведь, не выдержу… Раньше прибить хотел, когда на других смотрела, а там и подавно не стану терпеть… Ведь ей сколько? Восемнадцать? А тебе до сороковника четыре года… Она хорошеет, ты стареешь — потрясающие у вас перспективы…»
Он перестал думать, уставившись в огонь. Я же медленно, глубоко и как можно тише выдохнула — оказывается, не дышала все эти долгие несколько минут.
* * *
Утром, в тайную спальню господина ректора явился доктор. Не наш, университетский, а какой-то другой — совершенно мне незнакомый. В аккуратных круглых очочках и костюме-тройке, он будто живьем сошел с иллюстрации известной детской книжонки про профессора Борга — того самого, который ездил по всем провинциям и дальним деревням и лечил детей бедняков, причем совершенно бесплатно.
Войдя в комнату, доктор остановился, повел головой и зачем-то понюхал воздух. Господин ректор усмехнулся.
— Так быстро почуяли кровную, уважаемый?
Что?! Я в изумлении приподнялась на локте. Он вызвал ко мне… доктора из ведьмаков? Человек, ненавидящий все наше сословье, специально выискал и вызвал одного из тех, кого ненавидел, потому что знал, кто лучше всех сможет мне помочь? Да не может это быть!
Но мое собственное обоняние говорило, что может, еще как может! Магические существа очень хорошо узнают друг друга по запаху, особенно кровные — ведьмы — ведьм, да и магов тоже, оборотни — оборотней…
Изменившись в лице, доктор шагнул обратно к двери.
— Вы… как вы? Я вовсе ничего не почуял… Камин немного чадит… вот я и принюхался…
— Не тряситесь, — поморщился Габриэль. — Я вызвал вас, чтобы вы помогли мне вылечить эту юную особу, а вовсе не для того, чтобы сдать властям.
— Охх… — мужчина выдохнул и заметно расслабился. — Что ж… если я могу рассчитывать на вашу порядочность, милорд… Все же у меня практика — мне нежелательны… слухи…
— Вы забываетесь, милейший, — металл в голосе его сиятельства появился, как всегда, неожиданно, мгновенно наэлектризовав пространство вокруг нас. — Мое слово стоит дорого. Гораздо дороже… вашей практики.
— Конечно, конечно… — засуетился доктор, униженно кланяясь и бочком-бочком продвигаясь к кровати. — Простите меня, ради бога… Я ведь не привык иметь дело с благородным сословием… Ко мне все больше торговцы заглядывают… фермеры, служивый люд… Так что, говорите, с юной леди случилось? — поставив прямо на покрывало свой грязный, дорожный саквояж (отчего Габриэль поморщился), он вытащил, разматывая, стетоскоп. — У нас ведь с вами организмы особенные, душечка, мы с вами можем заболеть просто от переживаний… сииильно заболеть… Поднимите-ка сорочечку, я вас послушаю.
Машинально я потянулась к подолу вниз и начала задирать, как он и сказал… как вдруг меня схватили за руку.
— Ты что творишь? — процедил Габриэль мне в ухо и одернул белье вниз. Поднял злые глаза на доктора. — Наденьте стетоскоп и зажмурьтесь поплотнее! Стойте! — доктор испуганно спрятал руку, которую уже тянул ко мне. — Дайте мне эту вашу хрень…
В итоге прослушали меня довольно оригинальным образом — просовывая под сорочку руку с зажатым в ней концом стетоскопа, Габриэль водил ей по моей груди, а доктор, с нахлобученным по глаза котелком и вставленными в уши наушиками, пытался направить его туда, куда ему было нужно. Я же вздрагивала от каждого прикосновения прохладной руки к разгоряченной коже — и не только от холода.
«Хорошо, что он не видит тебя… Ты уже вся красная…»
Я покраснела еще сильнее и тихо ойкнула, когда он прижал большим пальцем сосок. Внизу живота предательски заныло.
«У меня жар, Гэб! Какая еще я могу быть?!»
Рука на моей груди напряглась.
«Гэб? ГЭБ?!»
— Теперь мне нужна ваша спина, миледи.
Я послушно повернулась спиной к врачу и лицом к пыхтящему как перегретый чайник «Гэбу». Тот сердито задрал мою рубашку на спине и ткнул в нее стетоскопом, одновременно следя за врачом через мое плечо — убедиться, что доктор до сих пор на меня не смотрит.
«Назови меня так еще раз…»
«И что? Что ты со мной сделаешь?»
«Вышвырну тебя отсюда к чертовой матери!»
«За то, что я сократила твое имя? Серьезно? Я хочу это видеть. Гэб, Гэб, Гэб, Гэб!»
Он сузил глаза.
«Ты за это поплатишься, будь уверена».
Я высунула кончик языка.
«Лишишь меня своего волшебного грога?»
«Лишу тебя… кое чего другого» — он скользнул рукой вверх, обнимая полушарие груди ладонью, ловя сосок между пальцами и легонько сжимая его…
Я охнула, чувствуя, как глаза мои уходят под веки.
— Странно… — недоумевая, врач наклонил голову, будто прислушивался к чему-то в наушниках. — У вас вдруг резко участилось сердцебиение, миледи… Вам стало хуже?
«Давай, отвечай ему… Тебе стало хуже?»
— Нет! — выдавила я. И заорала мысленно, — «Хватит!»
Но он уже вошел во вкус, лаская мою грудь одной рукой, и умудряясь касаться стетоскопом так нежно и в таких чувствительных местах, что я поплыла, несмотря на присутствие постороннего человека за моей спиной…
«Считай, что это моя маленькая месть… За Гэба…»
«Как низко… господи, как же это низко и мелко…»
Его рука скользнула ниже, рисуя по животу круги… и еще ниже…
— Да не дергайтесь же, душечка! — раздраженно приказал доктор. — Я никаких хрипов не услышу с вашим елозеньем! Поднимите стетоскоп к правой лопатке, милорд…
«Рекомендую замереть, если не хочешь опозориться…»
«Рекомендую… не позорить меня!.. О… оххх…»
Пальцы его уже достигли цели и умопомрачительно медленно кружили по лобку, раздвигая мягкие волоски, пробираясь все глубже и глубже между складочек…
«Поздно, «душечка», я уже вошел в раж…»
«Боже… Обожеперестаньперестань… Пожалуйста, перестань… Гэб…»
Резко, будто наказывая меня, указательный палец скользнул в промежность, и я услышала насмешливое:
«Габриэль перестал бы… А вот Гэбу плевать…»
«Нет-нет-нет… я же… я сейчас… о… о да… о, как хорошо…»
Ткнувшись ему в грудь потным лбом, я отвечала на непрошенную, грубую, но такую желанную ласку мелкими, почти незаметными сокращениями мышц, больше всего не свете желая, чтобы мы оказались одни, чтобы я смогла расслабиться, осесть бедрами на этот наглый, ищущий палец… о боже, их там уже двое…
«Хочу тебя… так хочууу…»
«О да, детка…»
— Господа, да что ж такое!
— А ну надел котелок обратно! — рявкнул Габриэль, и я поняла, что мы были в секунде от разоблачения.
— Простите, ради бога! — стушевался доктор. — Уважаемый мэтр, не могли бы вы не отвлекать вашу жену мысленными разговорами… Не знаю, о чем вы говорите, но она явно нервничает, а я не могу расслышать ничего, кроме ее учащенного дыхания…
Мы оба замерли, не веря в то, что услышали. Габриэль медленно вытащил из меня совершенно мокрый палец и опустил вниз мою сорочку.
— Отлично… милорд… еще секундочку… — воспользовавшись относительным спокойствием, доктор слушал меня еще несколько секунд, потом дал понять, что он закончил.
Снял, с позволения господина ректора, с глаз котелок и проделал еще несколько несложных операций — померял мне давление, заставил покашлять, осмотрел горло и уши, и зачем-то ладони и пятки ног.
Наконец, заключил.
— У вас грипп, душечка. Обыкновенный, вирусный грипп — пока без осложнений и вполне вероятно, на нервной почве — как это часто бывает у… — он многозначительно поиграл бровями… — особ нашего с вами происхождения… Три дня постельного режима, не сбивать температуру, пока не подскочит до тридцати девяти, и вот это зелье для поддержки иммунитета…
— Стоп, стоп, стоп! — Габриэль вдруг опомнился. — Что вы имели в виду, когда сказали про… «мысленные разговоры»?
Доктор удивленно перевел на него взгляд.
— Что значит «что вы имели в виду»? Вы ведь Связанные, не так ли? Я может и отошел от дел, но не настолько, чтобы окончательно потерять нюх…
Не знаю, кто из нам побелел сильнее, но я нашла слова первой.
— Вы… вы смогли почувствовать, что мы… под Даамором?
— Почувствовать? — доктор вдруг рассмеялся высоким смехом, похожим на женский. — Да вы и впрямь молодожены… Как это мило… Но неужели вы не знали, что любая ведьма или маг… да что там маг… любой оборотень или вампир… учует Даамор за версту?