Глава 29
— Г-господин ректор… — произнесла эта марэсса Очевидность, заикаясь.
«Мне конец» — отчетливо было написана на ее похудевшем лице.
— Я не виновата… я… — она вдруг расплакалась… — Я не знаю, что на меня нашло…
Почти одновременно с этим проснулись оба ее любовника и так же, как и ранее она, оторопело уставились на нас с Габриэлем.
— Эээ… — приподнимаясь на локтях, промямлил один.
— Нас заставили… — на всякий случай добавил второй, натягивая одеяло под подбородок.
И все трое наперебой вдруг загалдели, будто самое главное в их жизни на данный момент было оправдаться и объясниться перед теми, кто застукал их за подобным непотребством.
Они все боятся — поняла вдруг я. На уровне инстинкта выживания, люто боятся, что в чем-то накосячили, что их накажут — особенно двое мужчин, у которых уже зуб на зуб не попадал… И все пытались высмотреть — не появятся ли вслед за нами те, кто их двоих пристроил в эту комнату, к Хлое в постель.
— Всем спать! — вздохнув, приказал Габриэль… и еле удержал меня от падения на пол — не умел, видимо, еще направлять приказы по нужному направлению.
Невольно, во весь рот зевая, я наблюдала за тем, как троица на импровизированном траходроме вновь улеглась «селедками» и крепко уснула.
— И что будем делать? — я все еще держала Габриэля за рукав, будто надеялась волшебным образом вытрясу из этого рукава ответы на все вопросы.
— Потом разберемся… — буркнул он. — Пока есть более неотложные проблемы.
И, судя по звукам из комнаты-пещеры, эти проблемы собирались стать еще более… проблемными.
— Они что там… освободились? — прошептала я, еще крепче вцепляясь в спасительный рукав — интуитивно вжимаясь в него животом в попытке защитить себя и своего микроскопического пузожителя.
Но Габриэль мягко отстранил меня.
— Сиди здесь и не высовывайся, пока я не позову тебя…
И пошел к выходу. С секунду я колебалась, не зная, слушаться его или нет — так бескомпромиссно прозвучал приказ. Потом ринулась следом, на ходу разъясняя.
— Если тебя убьют — мне ведь все равно крышка, правильно? Так какая разница, умру я в этой комнате рядом с Хлоей или в той пещере, рядом с тобой… Наоборот, с тобой даже интереснее — можем держаться за руки, смотреть друг другу в глаза…
Поморщившись, он остановился и прекратил мой фонтан красноречия, приложив палец к моим губам.
— А то, что тебя могут убить первой, потому что ты совершенно беззащитна, не подумала? Но спасибо за идиотскую фантазию — у меня теперь навсегда перед глазами наша с тобой парочка, в умилении держащаяся за руки перед смертью…
Нашу перепалку прервал вопль — истошный, надрывный женский вопль. Перестав пререкаться, мы бросились обратно в пещеру…
На первый взгляд это выглядело так, будто Тая схватила Нарину за шею и душила ее… Но присмотревшись, я заметила кровь, которая капала туда же, куда не так давно слезы рыжеволосой ведьмы. Даже не капала — лилась тонкой, непрерывающейся струйкой.
И поняла, что произошло.
Каким-то образом высвободив одну руку из магических пут, Тая вонзила Нарине в шею свои ногти — длиннющие, острые и похоже, что заточенные, как бритва. Настоящие когти, а не ногти — судя по тому, как глубоко они зашли в мягкую плоть.
— Гэб! Останови ее! — взмолилась я, не в состоянии смотреть на этот жутковатый, красный ручеек. Мне не хотелось, чтобы рыжая умерла — даже если это она заманила нас сюда, на верную смерть. Она ведь и спасла нас, если разобраться.
Но Габриэль лишь покачал головой.
— Поздно, Эль. Пусть загрызут друг друга.
В принципе, он был прав — спасать Нарину было уже поздно. Даже если бы мы рванули к двум сцепившимся ведьмам, ничего сделать не успели бы — в ту же секунду старшая ведьма резко полоснула рукой вниз, и голова молодой безвольно откинулась, обнажая смертельную рану, перерезавшую ее горло от одного уха до другого. Ручеек крови превратился в густой, пенящийся поток, мигом заливший половину комнаты.
— Так тебе, предательница… — ухмыльнулась довольная Тая и прикрикнула на горько рыдающую Симон, висящую рядом с ней. — А ты заткнись! А то и тебя к Предкам отправлю…
— Не давай ей надежду, что может быть по-другому, — спокойно отреагировал на эту угрозу Габриэль. — Потому что к предкам сегодня отправитесь вы обе — под ручку. Как старые, добрые подруги.
Пространство вокруг него вдруг будто бы накалилось и наполнилось трескучей, бурлящей энергией — такой невероятной силы, что мне вдруг непреодолимо захотелось придвинуться поближе. Поежившись, я незаметно переместилась на пару сантиметров ближе к Габриэлю.
Вероятно, не только я почувствовала эту перемену. Тая принюхалась и с интересом посмотрела на своего врага — выгнув шею, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Ну что ж… можешь убить меня, если так не терпится… Только знай, о Темный Маг… — ее голос изменился, стал ниже, гуще — почти мужским. — Лишь несколько неосторожных шагов… отделяют тебя… от Бездны.
Последнее слово гулким, похоронным колоколом вбилось в мозг, мурашками расползлось по затылку… Я схватила Габриэля за руку.
— Она права. Тебе лучше не убивать, если хочешь вернуться на Светлую сторону. Каждое убийство засасывает все больше и больше во Тьму… Тьма она…
— Как наркотик, — закончил он за меня. — Я знаю это. И мне плевать.
Прикрыл глаза, явно колдуя про себя — я слышала слова заклятья, но не понимала в чем их суть — он то ли приказывал кому-то левитировать, то ли найтись…
Тая тоже непонимающе хмурилась, глядя то на него, то на меня.
Наконец вздрогнула — раньше меня услышав звяканье стекла по камню. Из-под кровати выкатился фиал — тот самый, который хотели наполнить эликсиром жизни.
Потом зазвенел второй фиал — такой же — выкатываясь из дальнего угла комнаты.
Подкатившись, оба сосуда поднялись в воздух и прыгнули в руки Габриэля, уместившись у него на ладони.
— Что?.. Что вы задумали? — Симон тоже вся извернулась, пытаясь заглянуть ему в лицо.
Но Тая оказалась более догадливой, зашипев и забившись вдруг в своем коконе.
— Ты не сделаешь этого… Это тоже самое, что убийство… Ты возьмешь мою кровь себе на душу…
— Сделаю, — пообещал Габриэль, оскаливаясь в жутковатой ухмылке. — И да, возьму. Но не так много, как тебе хотелось бы.
И, сжав фиалы, откупорил оба.
— Эликсир жизни, — объяснил мне своим самым «ректорским» голосом, — всегда пытается скопиться в одном месте — бассейне или ручье. Удерживает его в разрозненном состоянии только магия. И магия же может вытянуть его из чужеродных тел и молекул обратно, собрав в единое целое.
Обе ведьмы уже шипели, не останавливаясь, извиваясь, как гусеницы, пытающиеся превратиться в бабочек.
— Поэтому, полагаю, наш Анклав выбрал местом проживания мир, в котором нет магии — ведь выдрать из них эликсир жизни можно также просто, как они сами хотели выдрать из нас магию Даамора.
Закончив лекцию, Габриэль взял в каждую руку по открытому флакону и произнес заклинание, весьма похожее на то, под которое меня собирались убить сегодня.
Ведьмы в голос закричали — так громко и отчаянно, что я чуть было не потребовала, чтобы Гэб отменил то, что он делает — чем бы оно ни было… И да, я видела, как темнеют его зрачки, расширяясь и заполняя почти весь глаз — черные омуты, наполненные Тьмой…
Боже, неужели он убивает их…
Его голос стих, а по комнате будто вихрь прошелся… даже не вихрь, а словно из ведьм вдруг принялись вакуумом высасывать воздух… И воздух этот искрился и переливался всеми цветами радуги.
Промчавшись по комнате, радужный вихрь втянулся в фиалы, улегшись на дно полупрозрачной жидкостью, и постепенно наполнил сосуды настолько, что взбучился над горлышками и выплеснулся на пол.
— Как много… — задумчиво проговорил Габриэль, держа фиалы в вытянутых руках — явно не желая, чтобы жидкость коснулась его одежды. — Скольких же вы погубили ради собственных жизней…
— Кххх… — непонятный, гортанный хрип выдернул нас обоих из созерцательной задумчивости.
Я подняла глаза на тех, кто только что пожертвовал для нас эту явно магическую субстанцию… и оцепенела.
Две древние старухи — лысые, тощие и беззубые — вывалившись из магических пут, копошились на полу в луже крови и какой-то странной слизи. Такие старые, что глаза их уже не видели, затянутые пеленой, а уши явно не слышали — ни нас, ни друг друга…
— Кххх… — еще раз прохрипела одна из старух — уже невозможно было определить кем из двух женщин она была всего лишь пять минут назад. И свалилась замертво.
А из недр ведьминского дома вдруг раздался пронзительный и звонкий детский плач.
* * *
Кудрявой, рыжеволосой малютке, найденной нами в одной из дальних комнат дома, был годик- полтора, не больше.
— М-мами… мааами… — звала она из кроватки, всхлипывая и размазывая по пухлым щечкам слезы. Было видно, что плачет ребенок уже давно, возможно, просто не так громко — спереди вся пижамка была мокрая. Как, впрочем, и набухший сзади подгузник.
На полу перед дверью лежала выброшенная соска, на которую я чуть не наступила, резко забежав в комнату.
— Даа уж… — протянул Габриэль. — Неожиданно.
— Это вероятно тот самый ребенок, о котором говорила Тая… — почему-то шепотом предположила я, чем напугала кудрявую малышку еще больше. — Дочка Нарины…
— Мами… маааами…
Уставившись в страшные, черные глаза Габриэля, девочка вцепилась в прутья кроватки и приседала на трясущихся ножках, не переставая кричать — будто убежать от нас хотела. Будто знала, что такое опасность и откуда ее ждать…
В ушах от детского плача уже болело и я быстро огляделась. На изящной белой тумбочке стояла рамка с несколькими фотографиями малышки и ее мамы, на которой была выведена какая-то надпись — вероятно имя девочки. Но я совсем не понимала языка, на котором оно было написано, а потому несчастный ребенок оставался для меня безымянным.
Я смело шагнула к кроватке.
— Тшш… Ну что раскричалась… — начала ласково, протягивая к девочке руки. — Сейчас мама…
И сглотнула ком в горле, сообразив, что нет, мама не придет. Ни сейчас, ни завтра… никогда. В лучшем случае, придет посторонняя тетя и заберет тебя в приют. Если в этом мире он есть.
Повернулась к Габриэлю, беспомощно разводя руками.
— Мы не может оставить ее здесь.
Он нахмурился.
— И что ты предлагаешь с ней делать? Взять ее к нам? И поселить в моей тайной комнате? Как мы объясним появление у нас чужого ребенка?
Говоря, он медленно подошел к кроватке, все больше морщась и повышая голос — перекрикивать детскую истерику становилось все сложнее.
Не выдержав, я наклонилась, неумело подхватила ребенка на руки и прижала к себе, ощущая рукой мокрый подгузник и неожиданно приятную тяжесть детского тельца.
А потом в нос мне ударил самый невероятный, самый чудесный и восхитительный запах из всех, что я когда-либо чувствовала — то ли прелого молока, то ли ванили… то ли еще чего — неопределенного… сладкого и загадочного, отчего голова сразу же пошла кругом и захотелось закопаться носом в пропотевшие рыжие волосики и нюхать, нюхать… А потом забиться с этим ребенком куда-нибудь в уголок, сжать ее в охапку и спрятать от всех бед и обид, чтоб никогда больше вот так не плакала…
— Мы берем ее с собой, — заявила я таким железным тоном, что наверняка напугала не только ребенка, но и Габриэля.
Однако, девочка вдруг затихла, вцепившись кулачком мне в лиф платья и сунув другой в рот. Будто поняла, что в эту минуту решается вся ее судьба.
— Эль… — начал он, вздохнув. — Ребенок — это не собачка… Мы не можем просто так подобрать чужого ребенка, практически с улицы… Тем более, когда у нас скоро появится свой. Может, у него родственники есть — бабушка там какая-нибудь… отец, в конце концов?
Ага, «отец» и «бабушка» у ребенка, мать которого из оргий и ритуалов Темной магии не вылезает. Точнее, не вылезала.
Я еще крепче прижала малышку к груди, а та снова разнюнилась мне в подбородок — так горько, что у меня самой в глазах слезы встали.
— Дай уже ей соску! — рявкнула на этого дурака, который не хотел понимать, не чувствовал… Ничего, мать его, не чувствовал!
Поняв, что мне сейчас лучше не перечить, Габриэль поднял с пола пустышку, оглянулся, подошел к столику и вытер салфеткой из стоящей там же коробки. Вернулся и с опаской, будто дикому, кусачему зверьку протянул малышке. Та быстро схватила соску, сунула ее в рот, с наслаждением зачмокала. А потом так же быстро схватила Габриэля за указательный палец.
Он нахмурился, попытался забрать руку, но ребенок скривил лицо, будто собирался снова заплакать.
Я поняла, что ведьминский ребенок действует со мной заодно, и решила действовать — ковать железо, пока горячо.
— Подержи ее, — и оторвав от себя, сунула ее в руки Габриэля. — Сниму мокрый подгузник…
Он будто замерз. Застыл с ребенком на вытянутых руках, затаив дыхание — словно боялся, что одним неловким движением раздавит ее или уронит.
Я быстро стащила килограммовый подгузник, шлепнула его в мусорку рядом с кроваткой и отправилась на поиски чистых. Искала специально долго — потому что настоящей целью были вовсе не подгузники, а мой новоиспеченный маг. Я изо всех сил надеялась, что хитрое дитя проделает за меня главную работу — растопит его заледеневшее от Тьмы сердце.
И, о чудо!
Когда я вернулась со вскрытой пачкой в руках, Габриэль уже не просто нашел в себе силы пошевелиться и расслабиться (усадил ребенка на руку, прижимая к своему пиджаку) он даже вытащил из кармана дорогущие часы на цепочке и довольно смело принес их в жертву липким, пухлым пальчикам.
— Полагаю, мы можем взять ее с собой… — сообщил мне деланно равнодушно. — Временно, конечно, пока не подыщем ей новый дом…
Я с трудом сдержала улыбку — ага, как же, новый дом…
Забрала у него девочку, уже соображая, как мы ее назовем… хотя может кто-нибудь из мужчин слышал ее имя… а может даже Хлоя? — как вдруг замерла, прикованная взглядом к черным глазам Габриэля.
— Что? — заметив, сразу насторожился он.
Я сглотнула слюну.
— Глаза… У тебя посветлели зрачки… и… уменьшились…
С секунду он пялился на меня, будто не понимал, что за чушь я несу… Потом спрятал свои часы-луковицу и бросился к маленькому зеркалу на стене…
Охнул, отступая на шаг назад.
— Почему… ты не сказала мне, что они такие… жуткие?
Я только головой покрутила — если бы он знал, как они выглядели до того, как он взял малышку на руки…
И только тут до меня дошло — в этом причина! Тьма не может не отступить перед добром! Перед Светом! А что может быть добрее и светлее усыновления чужого ребенка! Да еще и ребенка врага!
И вздохнула с сожалением. Жаль. Жаль, что у ведьм на троих только один ребенок — иначе Габриэля можно было бы излечить от Тьмы уже сегодня.
А теперь… как бы не пришлось самим приют открывать.