Глава шестая

Какое наслаждение: есть мясо! Пусть и полуфабрикатное, но эти кусочки курицы в золотистой панировке божественны! Овощной салат простенький: огурцы и помидоры, но заправлен сметаной, и это самое нереальное лакомство последних дней.

Я ем быстро, боясь, что не уложусь до возвращения Андрея. А ягоды заботливо сгребаю в кучу и отношу в ванную, чтобы потом помыть и полакомиться. Я соврала насчет желудка, просто хочу растянуть удовольствие. У меня нет других развлечений, кроме как есть угощение и смотреть в окно на море.

Но когда Андрей возвращается, он вдруг к моему удивлению кладет на стол несколько журналов, плотную тетрадь в клетку, фломастеры и карандаш.

– На большее можешь не рассчитывать.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

Это маленькая, но приятная победа. Теперь мне есть, за чем скоротать день. И, если вдуматься, это не просто журналы. Это шанс на то, что четыре недели не пройдут даром, что я смогу достучаться до той части Андрея Тихомирова, которая еще помнит, что когда-то он был хорошим парнем.

Во всяком случае, об этом свидетельствует то, что он перешел дорогу отцу.

Похоже, я учусь ценить мелкие радости. Те часы, что я провожу за раскрашиванием антистресс-расскраски, действительно хорошо разгружают голову. Во рту приятный вкус спелой и сочной черешни (и откуда она в это время года?) а за окном – море и традиционно северные низкие тучи.

Потом мне надоедает раскрашивать, и я открываю тетрадь. Долго думаю, что с ней делать. Рисовать? Решать задачки, чтобы не потерять навык? Да кому мои навыки вообще нужны, я так и не придумала, чем хочу заниматься в будущем.

Может, дневник? Записать переживания, события? Но из переживаний у меня был в основном страх, а записывать события – не очень хорошая идея. Такая тетрадка может стать уликой и осложнит мой выход на свободу. Андрей не похож на парня, способного убить свидетеля, но кто вообще доподлинно знает, на что способен человек, доведенный до отчаяния?

И вдруг мне в голову приходит странная, но захватывающая идея. Я смотрю в круглое окно чердака и представляю, что это – иллюминатор космического корабля.

"Они садились на поверхность планеты, и надо же было такому случиться – именно на берегу прекрасного моря! Приборы показывали, что за бортом плюс семь, а атмосфера пригодна для дыхания. Все пять членов экипажа были готовы к первому выходу на неизведанную землю. Совсем скоро кто-то первым в истории человечества оставит след на белом морском песке новой планеты".

Неожиданно коротенький рассказ захватывает меня настолько, что я даже пишу к нему предысторию: команда исследовательского космического корабля проводит "галактическую инвентаризацию", оценивая открытые планеты, пригодные для обитания.

Постепенно герои обрастают характерами и причинами, приведшими их на корабль. Суровый и молчаливый, но справедливый капитан, подписавшийся на дальний рейс из-за трагедии в прошлом, бегущий с Земли на просторы бескрайнего космоса. Молодой паренек-стажер, горячий и неопытный, безответно влюбленный в красотку-врача.

Наверное, это очень стереотипные образы плохонькой космической фантастики, но я вдруг чувствую вдохновение. Мне хочется закончить рассказ, но карандаш тупится, а солнце заходит и оставляет после себя сумрак.

Андрей приносит ужин поздно, уже почти темно. На ужин стакан кефира, гречка и котлета – явно полуфабрикатная, но с виду вроде съедобная.

– У тебя нет точилки? – прошу я.

– Что?

Интересно, его удивляет, что я прошу точилку, или что просто о чем-то прошу?

– Карандаш затупился.

– Нет. Точилки у меня нет.

Я разочарованно вздыхаю, но думаю, что можно, наверное, писать и фломастерами. Правда, они отпечатываются на другой стороне…

Из кармана Тихомиров вдруг достает небольшой нож, который раскладывается с легким щелчком. Я так погружена в мысли, что не успеваю сдержаться и вздрагиваю. Тут же становится стыдно: он смотрит укоризненно. Затем берет карандаш и несколькими движениями затачивает его до остроты иголки. Я невольно улыбаюсь собственной дурости.

– Спасибо.

И тут мне в голову приходит потрясная идея. Я даже на стуле подпрыгиваю от распирающей энергии. Не знаю, замечает ли Андрей это, но он почему-то не торопится уходить. Задумчиво смотрит на открытую раскраску, где красуется наполовину законченная птица и спрашивает:

– А что такое ты делаешь карандашом, что он у тебя затупился?

– Просто рисую. Пишу… стихи. Иногда. Ты же принес мне тетрадь.

Не знаю, верит он мне или нет, да и почему страшно признаться, что я пробовала написать рассказ, но Андрей уходит, не забывая запереть за собой дверь. А я принимаюсь за еду и обдумываю свой план.

Он до ужаса прост: шаг за шагом подталкивать Тихомирова к улучшению моих условий. И для начала заполучить на чердак искусственный свет. Теперь, когда мне есть чем заняться, это желание особенно сильно.

Темнота скрывает в себе множество страхов и нужно только чуть настроиться, чтобы вытащить их наружу. Я лежу под одеялом, проваливаюсь в дремоту и чувствую на себе пристальный взгляд из угла, где клубится тьма.

Если обладаешь хорошим воображением, то все просмотренные фильмы ужасов и прочитанные триллеры оживают в небольшом пространстве подвала. Тени от деревьев за окном в лунном свете кажутся щупальцами жутких монстров, а по крыше кто-то скребет острыми когтями.

Медленно… скрип-скрип… скрип-скрип… и вот уже в шепоте слышатся не бессвязные звуки ветра, а собственное имя. Сон смешивается с реальностью, чудовища выходят из углов и проникают в сознание.

Я с криком сажусь на постели и чувствую, как тело охватывает дрожь. Шаги на лестнице звучат зловеще.

– Что у тебя происходит? – в дверном проеме я смутно различаю Тихомирова.

– Извините. Кошмар приснился. Я… боюсь темноты. Сейчас умоюсь, и все пройдет…

Я поднимаюсь с постели, охаю и сажусь рядом на пол: ногу пронзает острая боль. Наверное, во сне я дергалась и снова повредила начавший было успокаиваться ушиб. Андрей ругается сквозь зубы, идет ко мне и в лунном свете пытается рассмотреть лодыжку. Не знаю, что у него выходит, но через несколько минут он возвращается с мазью.

Интересно, он вообще не спит? Даже ночью одетый, на лице ни единого следа сна. Разве что светлые волосы чуть растрепаны, но ему даже идет. Интересно, как он жил до того, как вернулся в Россию? Где-то работал?

Чувствую, что надо молчать. Лежу, даже дышать стараюсь через раз, потому что в абсолютной тишине чердака любой звук кажется непростительно громким.

По телу разливается нереальное блаженство. Дрожь от нервного сна сменяется дрожью от накатывающего тепла, и невольно хочется начать, как кошка, подставляться под массаж. Но, увы, он доступен только лодыжке. Уверенные пальцы разминают, разогревают, втирают горячую мазь.

И я медленно начинаю проваливаться в сон. Но неглубокий, чтобы не потерять ни крупицы блаженства.

За окном раздается какой-то громкий звук: не то треск, не то грохот. И я уже без всякого притворства вздрагиваю. Сон как рукой снимает, а сердце бьется: организм не любит, когда его резко выводят из неги.

Тихомиров, к моему сожалению, заканчивает с мазью и… бинтует ногу, крепко и плотно. Теперь ступней сложно шевелить, а уж как я буду днем ходить – и вовсе непонятно.

Затем он уходит, но, к своему удивлению, снова не запирает дверь, будто собирается вернуться. Его нет долго, наверное, с десять минут. Мелькает шальная мысль снова попытаться сбежать, но тут же отбрасывается. Куда я пойду? Даже если найду пульт управления воротами, Андрей поймает меня раньше, чем я успею сделать что-то реальное.

Наверное, это тот момент, которые мешает всем заложникам. Попытка к бегству – гарантированные последствия, а пока ты выполняешь чужие требования, есть шанс выпутаться хотя бы живым.

Впрочем, это не мой случай. Съеденная вечером черешня жирно намекает на это.

Наконец Андрей возвращается и… я едва сдерживаюсь от радостного визга: в руке у него небольшая настольная лампа! Она работает от батареек и едва освещает стол, но это лампа, это свет!

Я не ждала такой быстрой победы. Но сейчас чувствую себя так, словно возле моего дома сломался грузовик с мороженым! Как странно… еще неделю назад меня не радовали ни шоппинг, ни ужин из ресторана. А сейчас я готова прыгать на кровати при виде лампы и тюбика с мазью от ушибов.

– Спасибо, – тихо говорю я, когда Андрей уже почти вышел.

На миг мне кажется, будто он остановится и ответит, но это всего лишь миг. Он уходит. Замок на этот раз щелкает не в кромешной тьме, у меня есть лампа, которая мягко освещает комнату. Я колеблюсь всего несколько минут, а затем на одной ноге прыгаю до стола, открываю тетрадь и пишу. Эмоций и энергии внутри столько, что хватит на десять рассказов! Через несколько часов я чувствую, что хочу спать, но сил оторваться нет. Приходится вырвать из тетради листок, чтобы не прерывать повествование заметками на будущий сюжет.

В один момент я торможу. Кажется, где-то косяк, ошибка в сюжете, но никак не могу понять, где именно. Закрываю глаза, чтобы проиграть в голове сцену и… отрубаюсь. Уронив голову на руки, я сплю прямо за столом, забыв выключить с трудом полученную лампу.

Удивительно, но сон за рабочим столом всегда очень крепкий и сладкий. Я просыпаюсь словно от толчка. Не могу назвать себя выспавшейся, но вдруг понимаю, что чердак заливает солнечный свет.

– Ты посадила батарейки в лампе, – слышу я.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. На моей постели, прямо поверх одеяла, в джинсах и с ботинками, лежит Тихомиров. В руках у него моя тетрадь, открытая на середине исписанных страниц. Мое сердце бьется в бешеном ритме, а руки леденеют: почему-то страшно понять, что он читал написанное.

Почему? Мне не должно быть дела, что похититель думает о развлечениях своей заложницы.

– Даже не знаю, давать ли тебе новые, потому что меня гложет смутная догадка о том, что вчерашняя трогательная сцена была хорошо отыгранным спектаклем.

– Нет, – тихо и немного обиженно говорю я, – неправда. Я боюсь темноты.

– Тогда ты как-то расточительно отнеслась к выданному источнику света.

– Я увлеклась. Прости.

– Вижу.

И он… он снова погружается в чтение! Будто ничего не произошло, переворачивает страницу моей – МОЕЙ! – тетради, и продолжает читать! Я вывернулась наизнанку, нашла единственный способ сбежать с его проклятого чердака, а он взял и влез лапами?!

Не ожидая от самой себя, я подскакиваю к нему и вырываю тетрадь из рук.

– Так нельзя! Это личное!

Андрей смотрит с вежливым удивлением.

– Прости?

– Нельзя читать чужие записи!

– А клеветать можно? Обвинять в нападении, которого не было?

На это мне нечего ответить. Тихомиров медленно, словно давая мне возможность обдумать его слова, протягивает руку.

– Хочешь батарейки – дай сюда. Иначе снова темнота.

Больше всего на свете мне не хочется лишиться лампы, и я, скрепя сердце, отдаю тетрадь.

Потом понимаю: стоять больше не смогу. От сна в неудобной позе ноет все тело, а нога, забытая в порыве злости, начинает противно ныть. В комнате больше некуда лечь, только рядом с Андреем, и я, стараясь держаться как можно дальше от него, опускаюсь на постель. По телу разливается блаженство.

Я вполне могу уснуть, да не дает странное, не испытываемое прежде, волнение. Я что, нервничаю, что ему не понравится?!

Он ужасно медленно читает! То есть… наверное, разбирает мой почерк, типично математический, с сокращениями и каракулями, но неужели нельзя читать быстрее?

– Давай поговорим, – наконец не выдерживаю я.

Поворачиваю голову и смотрю на точеный профиль мужчины. Красивый.

– О чем?

– О том, что случилось. Что я… сделала.

– Здесь не о чем говорить.

– Может, и так. Но мы все равно здесь. Я могла бы… приготовить ужин.

– Что? – у него вырывается смешок.

– Ты не умеешь готовить. Я могу что-нибудь сообразить. Я не сбегу, уже видела, что бежать здесь некуда. Просто… хочу выйти на часок. Почему нельзя?

– Потому что я тебе не верю. Ты, Лиана Сергеева, маленькая лживая сучка, которая не способна говорить правду. И однажды я уже помог тебе, помнишь? Подвез маленькую девочку, случайно оказавшуюся на улице поздно вечером.

– Не случайно.

– Что?

– Скажу, если выпустишь приготовить ужин.

Андрей поднимается, бросая тетрадь.

– Что бы это ни было, мне плевать.

***

Мне хочется схватить ее за плечи и трясти, пока Лиана Сергеева не превратится в ту, чей образ рисовался годами. Я начинаю ненавидеть ее не за то, что она натворила, а за то, что творит сейчас.

Грех у нее очень простой: она живет.

Даже запертая на чердаке, она умудряется жить, в то время как я вишу в пустоте, без каких-либо видимых перспектив. А она живет, борется, не боится просить, пишет рассказ. Интересно пишет, дрянь такая. Даже продираясь через отвратный почерк и исправления невозможно не следить за сюжетом. Он очень напоминает те книги, что я читал в юности и однажды мечтал прочитать Мите. Но не успел.

Я спускаюсь вниз и долго сижу перед ноутбуком. Сначала пытаюсь просматривать ленту новостей, потом просто кликаю мышкой на первые попавшиеся ссылки. Медитативное состояние, но абсолютно бессмысленное.

Есть не хочется, но надо что-то приготовить. Завтрак не понадобится, Сергеева, после сна за столом, проспит всю первую половину дня. Но с обедом и ужином надо что-то решать, желательно за один раз.

Черт, как женщины это делают? Надя вставала утром, чтобы сделать завтрак. Сначала мне – яичницу, бутерброды, иногда сырные оладьи или салат. Потом варила кашу для Мити. На обед – обязательно свежий суп и второе, на ужин экспериментировала с рецептами или готовила что-то из моих любимых блюд. Меня не поражало мясо по-китайски вечером в понедельник, не восхищала утка в прованских травах. Это было вкусно. Иногда не очень. Но это было.

Я смотрю на шкаф с продуктами и прямо ощущаю в голове пустоту. Сварить суп? Закинуть в мультиварку куриное филе? Или снова полуфабрикаты? Меня и самого подташнивает от химозных наггетсов или замороженных блинчиков с мясом. Но на кулинарные эксперименты нет ни времени, ни сил.

Да как они реально каждый день по три раза встают к плите?

Внутренний голос мстительно шепчет: "это ты еще убираться не начинал".

Останавливаюсь на макаронах и курице. Филе порезать, замариновать и – в мультиварку на тушение. Макароны сварить, промыть и разделить на два приема. Ничего с Сергеевой не сделается, поест два раза одно и то же. Она не на курорте.

Мысли о том, что она сказала, никуда не уходят. Я режу мясо и никак не могу прекратить вспоминать. Ну да… этого следовало ожидать. Ее признание не стало неожиданностью. Каков шанс, что в пусть не большом, но все же крупном городе на темной пустой улице я встречу именно дочурку человека, который мне мешал?

Придется обдумать пару важных вопросов.

Первый: насколько двенадцатилетняя девчонка могла противостоять отцу?

Второй: сколько в случившемся вины идиота, который подвозит чужого ребенка до дома вместо того, чтобы вызвать ментов и заставить их навешать по самые уши нерадивой семейке?

Вопросы риторические, а вот пиздец, который из-за них произошел, вполне себе реальный.

Бросаю готовку на полпути и поднимаюсь на чердак. Сергеева спит, прижав к себе эту гребаную тетрадку с рассказом, который я не успел дочитать. Но просыпается, едва я захожу. Сон у нее чуткий, поверхностный, и я даже начинаю сомневаться в собственной уверенности, что ночью она притворялась.

– В душ пойдешь? – спрашиваю.

– Да! – тут же вскакивает, сонная и взъерошенная.

– Тогда ответь на вопрос. Что он тебе сказал?

Молчит. Кусает губу, будто боится отвечать, или… придумывает? Мне хочется рассмеяться. Сейчас Сергеевой выгодно придумать какую-нибудь страшилку. Как ее в детстве били ремнем или запирали в крошечном ящике за шкафом за непослушание. Как, парализованная страхом, она шла по той улице.

– Сказал, что ему нужна помощь. Что ты – плохой человек, который украл у нас много денег, и тебя нужно подловить. Отдать тебе жвачку, в которой жучок.

Я с шумом выдыхаю сквозь зубы. Не было в той жвачке никакого жучка. Лжет?

– Почему ты согласилась?

Пожимает плечами.

– Он мой отец. Я его любила.

Мне дико слышать, что кто-то может любить Сергеева. Но, если вдуматься, в этом и смысл детской любви: она идет по умолчанию. Для нее нет аргументов "против". С родительской так, похоже, не работает. Сложно представить отца, который будет использовать любимую дочку для мести конкуренту.

Эта мысль приносит неожиданное беспокойство, но я отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи. Веду Лиану в душ и, когда шум воды наполняет комнату, вдруг совершаю крайне опрометчивый поступок: возвращаюсь на чердак и открываю ее тетрадь на том же месте, где остановился.

Наверное, я идиот. Даже не наверное, а почти стопроцентно. Легкомысленный идиот, которому собственная заложница воткнет в ребро какой-нибудь карандаш или нож. Но мне все равно.

Она возвращается как раз когда я дочитываю. Стоит на пороге, закутанная в полотенце: сегодня не забыла, умница. Смотрит так с подозрением.

– Я же могла сбежать.

– Куда? В море? Плыви, рыба моя, до Аляски далеко.

Поднимаюсь, возвращаю тетрадь на стол, и вдруг осеняет интересной мыслью.

– Хочешь приготовить ужин?

Лиана оживляется:

– Да!

– Тогда напиши еще одну главу.

В голубых глазах сначала непонимание, потом – недоверие. Она никак не может понять, издеваюсь я или серьезен. Удивительная способность передавать эмоции глазами.

– Что? – наконец переспрашивает Сергеева.

– Еще одну главу. Напиши к вечеру – и я выпущу тебя приготовить ужин.

– То есть я должна тебя развлечь, еще и накормить?

Мне вдруг становится смешно.

– Именно так, Цветочек. Развлечь и накормить. Тогда я буду очень хорошим похитителем.

– Это оксюморон! – кричит она мне вслед.

– Вот видишь, ты уже настроилась на литературный лад.

Пока спускаюсь по лестнице вниз, понимаю две вещи.

Первая: это был флирт.

Вторая: я забыл закрыть чердак.

***

Я стою в проходе, открыв рот, смотрю на тетрадь и понимаю, что ничего не понимаю. По ногам дует холодный ветер, а дверь просто открыта… она медленно закрывается от сквозняка: Андрей открыл окно. Но она открыта, и я будто даже дышу легче. Хотя все еще не имею свободы.

Можно сбежать. Спуститься бесшумно по лестнице, выскочить на улицу, и… и что? Бежать некуда, территория огорожена глухим забором. А еще бежать не хочется: на улице холодно и страшно. Я в тонкой рубашке, босиком, с больной ногой. Теперь Андрею нет нужды запирать чердак.

Как же он сейчас меня выбесил! Надменной улыбкой, ироничным «цветочек». Вспомнил, как назвал меня в машине, словно током ударило, когда я вновь услышала это от него.

И потребовал рассказ.

С недоверием смотрю на тетрадь. Мне до ужаса хочется хоть на часок покинуть чердак. Оказаться на кухне, повозиться с кастрюлями и тарелками. Может, даже вымыть посуду – вот ирония-то, я дома ненавидела это делать и благодарила судьбу за то, что подкинула мне посудомойку.

Но чтобы выйти, я должна написать рассказ. Он серьезно? Или это изощренное издевательство. Не только запереть меня здесь, но и уничтожить любой намек на светлые чувства, будь то сочувствие к Тихомирову, раскаяние за поступок или любовь к единственному доступному развлечению?

Я не знаю. И злюсь скорее не на Андрея, а на себя, за то, что так эмоционально реагирую на его присутствие. Но даже эмоции не главная проблема. Самое важное – какие это эмоции. Я должна чувствовать страх и ненависть, а ощущаю в крови коктейль из страха и еще миллиона чувств. От любопытства до сожаления.

Высушив немного волосы, я сажусь за стол и пододвигаю к себе тетрадь. У меня остро заточенный карандаш и бушующая внутри злость. А еще новый сюжет, отражение мыслей, души. Короткий рассказ о том, как личные мотивы капитана корабля ставят под угрозу всю небольшую команду. И как даже на незнакомой, бесконечно далекой планете есть место обычным человеческим порокам и ошибкам.

В моем рассказе даже взрослые люди, космические исследователи, ошибаются. Наверное, потому что мне в этом праве Андрей Тихомиров отказал.

Он приходит через несколько часов. Толкает дверь, стоит в проеме и смотрит.

– Ну и? – спрашивает.

Я уже вижу и чувствую, что у него хорошее настроение. В груди расцветает робкая надежда.

– Ты закончила?

– Нет. Я не успела написать концовку.

– Жаль.

Андрей пожимает плечами и я, в страхе, что он сейчас уйдет, вскакиваю на ноги.

– Нет! Прошу тебя! Я ведь не писатель, чтобы выдавать по главе в день! Я закончу вторую часть завтра… пожалуйста, выпусти меня, хотя бы на часок. Авансом.

Для пущей драматичности не хватает еще заплакать, и я почти готова – так мне жалко маленькую одинокую девочку, запертую на чердаке. Только гордость не дает. Гордость и странная уверенность, что на этот раз моя взяла. И Андрей позволит мне выйти.

– Хорошо. Идем, приготовишь ужин.

– Спасибо, – улыбаюсь.

Теперь я могу осмотреть дом. Мы идем медленно, я еще прихрамываю и заодно верчу головой. Дом очень красивый, строгий и лаконичный, но стильный, дорогой. В очередной раз задаюсь вопросом, откуда же у Андрея деньги и прихожу к выводу, что ему кто-то помогает. Но догадываюсь не озвучивать свои догадки.

Кухня небольшая, но функциональная. Электрическая плита, микроволновка, мультиварка, посудомойка, большой двухкамерный холодильник. Мне нравятся теплые рыжевато-коричневые тона гарнитура. Еще нравится барная стойка и стулья возле нее.

– Что мне приготовить?

– Решай сама. – Он пожимает плечами, усаживаясь за эту самую барную стойку. – Только без глупостей. Иначе останешься и в темноте, и в тишине, и без еды.

Угроза произносится спокойным голосом, но звучит очень серьезно, аж мороз по коже. Я пожимаю плечами – и мыслей не было начать сражаться. Я не настолько глупая: даже если мне удастся ранить Андрея, я не смогу далеко уйти. А раз он не собирается меня убивать и просто отпустит, то лучшая стратегия – просто ждать и по возможности улучшать свое положение.

Смотрю в холодильник. Он забит до отказа. Замечаю внизу баночку с остатками черешни и жутко хочу хоть пару штук, но пока не решаюсь. Зато нахожу упаковку куриного филе, банку сливочного соуса, стручковую фасоль, перец и другие овощи. Следующая догадка оказывается верной: на полке нахожу кучу пачек с макаронами. К собственному удивлению замечаю среди них гречневую собу и хмурюсь. Андрей не похож на любителя такой еды.

– Ты что, просто хватал первое, что попадется под руку? – спрашиваю я.

Оборачиваюсь и понимаю, что мужчина задумчиво пялится на мои ноги, которые чуть менее чем полностью открывает рубашка. Заливаюсь краской: этот удивительно мужской оценивающий взгляд меня немного пугает.

– Можно я приготовлю собу в сливочном соусе с курицей и овощами?

– На здоровье. Осторожней с ножами.

– Боишься? – улыбаюсь.

– Я справлюсь с тобой, даже если будешь вооружена газонокосилкой. Просто предупреждаю. Хочешь вина?

– Серьезно? – Я не верю собственным ушам.

– Пол бокала. Чуть-чуть белого, раз уж ты поклонница китайской кухни.

Он открывает бутылку, пока я режу мясо соломкой, и все это время мне ужасно смешно. Мы словно на свидании, только оно с каким-то горьким привкусом.

Бокал запотевает от холодного золотистого вина.

– Что это?

– Рислинг. Летнее вино, но другого нет.

На вкус, хоть и полусухое, очень фруктовое и легкое. Я делаю большой глоток и замираю от наслаждения. По телу разливается приятное тепло. Только я не уверена, от чего оно, от вина или скользящего по открытым участкам кожи взгляда.

– Не смотри так, – прошу.

– Как?

– Как мужчина.

– Я же мужчина.

– Который меня похитил. Ты обещал меня не трогать.

– Я и не трогаю.

– Взгляд тоже может прикасаться.

– Может, стоит пересмотреть соглашение?

– Ты меня ненавидишь.

– О, да. Ненавижу.

– За что?!

Я не выдерживаю и бросаю нож. Поворачиваюсь к нему, едва не расплескав вино.

– Я виновата, да! Я совершила плохой поступок, но мне было двенадцать! Понимаешь?

– Ты не понимала, что творишь? Не знала, что так делать плохо? Не догадывалась, что лжешь?

Он задает вопросы, ответы на которые причиняют боль и мне самой.

– Знала, конечно. Я не могла ему противостоять. Как ты себе это представляешь? Папа, я не стану делать то, что ты просишь?

– Да, примерно так.

Его глаза темнеют. От вина или болезненных воспоминаний?

– Я не смогла бы.

– Он тебя бил?

– Нет.

– Морально издевался?

– Нет.

– Тогда ты права. Я не понимаю. Я долго хотел забыть и тебя и твою ебнутую семейку, которая лишила меня жизни. И знаешь, что заставило меня передумать? Знаешь, в какой момент ненависть к тебе трансформировалась в желание уничтожить тебя, запереть здесь навсегда?

Я задыхаюсь от ярости в его голосе и отшатываюсь. Мне уже меньше нравится идея, я, пожалуй, готова вернуться на чердак.

– Когда нанял детектива, чтобы найти сына. И он принес мне фото. Вот и скажи мне, какой лживой дрянью надо быть, чтобы сначала чуть не упечь за решетку меня, а потом трахаться с моим сыном?!

Кажется, я сплю. Трясу головой, пытаясь понять, что он несет, но ровным счетом ничего не понимаю.

– Тр… что? Спать с твоим сыном? Я не сплю… я ни с кем…

– О да, давай, расскажи мне, что девственница в двадцать два года. Я видел тебя с ним, я долго за тобой наблюдал. Как вы ходили по кафешкам, как ты ездила к нему на выходных. Я всегда был рядом, смотрел и представлял, как ты будешь умолять меня, просить прощения и ползать в ногах.

– У меня ничего с ним нет! – кричу я. – Я даже не знала, что это твой сын!

– Я, по-твоему, слепой дебил?! – у Андрея срывает крышу.

– Да! Я – репетитор по высшей математике!

Он замирает, не сделав и шага в мою сторону.

– Я закончила мехмат! Твой сын готовится поступать на приборостроение и я готовлю его к первому курсу по вышке и к ЕГЭ! Он же младше меня, ему всего семнадцать! Как ты мог подумать…

Я нервно смеюсь и одним махом допиваю вино, а Андрей стоит растерянный и обескураженный.

– Репетитор? Ты – репетитор?

– Что тебя удивляет?

Затем я слышу совсем уж странное:

– Ты же блондинка!

– Эй! Ты можешь меня похитить, можешь запереть на чердаке, но оскорблять – это уж слишком. У меня красный диплом. И я хороший репетитор. А ты сбил сыну всю программу. Представляю, как он сейчас матерится и ищет нового репетитора. Еще и отзывов на меня везде понапишет пакостных. Я с ним сплю… капец! Как можно было до этого додуматься?

– А что тебя удивляет? На тебя можно клюнуть.

– Вот спасибо!

– Что я должен был подумать?

– Что-то кроме «оговорившая меня девчонка нашла моего сына и коварно решила добить меня, закрутив с ним роман». Я не знала, что Митя – твой сын. И я с ним не спала. Я…

Прикусываю язык, но Андрей уже все понимает.

– Ни с кем не спала?

– Это не твое дело.

– Верно. Но мне интересно. Почему в двадцать два года ты девственница?

– Потому что гладиолус. Устроит такой ответ? Или я не имею права распоряжаться своим телом? Конечно, для того, кто везет девушку в багажнике, это удивительно. Но все же иногда бывает.

– Такие, как ты, без внимания не сидят.

– И что же во мне такого особенного?

В крови играет алкоголь. Я выпила совсем чуть-чуть, но коктейль из адреналина и вина непередаваемо крышесносный.

– Не знаю.

Он преувеличенно неспешно рассматривает меня. Бесит. Бесит оценивающий взгляд.

– Волосы, например.

– Что с моими волосами?

– Ничего, – улыбается, подонок. – Красивые волосы. Я люблю, когда у девушки длинные волосы.

– Ах, так?!

Я уже не соображаю, что делаю, злость накрывает с головой. Хватаю лежащие на столе ножницы, которыми разрезала упаковку с лапшой, и, зажав в руке толстую прядь волос, кое-как отрезаю ее. Затем еще одну и еще. Получается ужасно, срез кривой и неаккуратный, а волосы из изящных локонов превращаются в странные патлы. Андрей смотрит на это с ироничным удивлением, его будто забавляет моя злость.

Вспышка мимолетна, секунда – и вот я уже стою и смотрю на Тихомирова, чувствуя себя той маленькой девочкой, которая изо всех сил сдерживается, чтобы не оглянуться в сторону папы. Которой жизненно важно сесть в его машину, ведь у нас с папой общий секрет.

А потом Андрей все с такой же улыбкой спрашивает:

– Ты что делаешь, глупая?

И это получается у него так ласково и нежно, что я застываю с ножницами в руках и смотрю в его глаза, а через секунду его губы накрывают мои.

Руки медленно скользят по телу, повторяя контуры бедер, собирая рубашку, замирают на талии. Я упираюсь ладонями ему в грудь, но сил не хватает, глаза закрываются сами собой. Я так давно не целовалась… а по-настоящему, оказывается, вообще ни разу. Ни один однокурсник, ухлестывающий за единственной девочкой в группе, не может сравниться с поцелуем взрослого и опытного мужчины.

Тело с удивлением узнает новые ощущения. Помимо дрожи и слабости внутри зарождается странное чувство, похожее на щекотку – другого описания я не могу придумать. Но это очень приятно, а еще начисто лишает разума и способности сопротивляться.

Требовательные губы раздвигают мои, горячий язык касается моего, вынуждает отвечать на поцелуй. Я почти ничего не умею, но тело действует само. Умом я понимаю, что нужно отстраниться, вырваться, закончить это безумие, но в следующую секунду особенно сладкого спазма уже не понимаю – зачем?

В первую встречу в лифте я его даже не заметила. Для меня все соседи были бесплотными безголосыми тенями. Во вторую встречу он до смерти меня перепугал. В третью – показался мрачным и холодным. А сейчас губы, что творили с моим телом магию, обжигающе горячие. Они срывают с моих губ стон, требуют ответа, на который почти уже нет сил.

Неожиданно все заканчивается. Я отшатываюсь от Андрея и хватаю ртом воздух, а он совершенно спокоен. Будто поцелуй не вывернул его наизнанку, не открыл доселе неизвестные желания. Черт, да так оно и есть! Язвительный сукин сын, он надо мной просто издевается!

– Зачем ты это сделал?

– Что?

– Поцеловал меня!

– А зачем ты отрезала волосы?

– Я тебя ненавижу!

– Забыл, в какой момент мы поменялись ролями? Цветочек, это я тебя ненавижу, забыла?

– Я не Цветочек!

– Ты права. Лиана – хищная тварь. Прямо как блондинка-математик.

– Иди ты в задницу! – кричу я, бросаю ножницы, которые до сих пор сжимала в руке, и несусь наверх.

Мне даже негде скрыться, забиться в нору, чтобы пересидеть пережитое унижение. Поэтому я просто накрываюсь одеялом с головой. Меня бьет мелкая дрожь, а в теле еще ощущаются отголоски сладкой тянущей боли. Они мешают погружаться в темноту, не дают уснуть. Я еще чувствую на губах его вкус, тепло, руки на талии и пальцы, случайно коснувшиеся обнаженной кожи у края рубашки.

Сколько так лежу, не знаю, но в конце концов слышу шаги и скрип двери: Тихомиров поднимается на чердак. Я чувствую, что он рядом. Кровать прогибается под весом мужчины.

– Уходи! – глухо рычу из-под одеяла и подушки.

Андрей не отвечает. Я чувствую какое-то шевеление в ногах, а потом он начинает втирать в лодыжку мазь и… это пытка. Это как если бы меня били током и одновременно делали массаж ног. Тело скручивает от спазмов, а одновременно с ними разливается блаженство. Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не стонать. Не хочу доставлять ему удовольствие, но готова как собака, задергать лапой от удовольствия.

Наверное, касания длятся куда дольше, чем должны. И от лодыжки руки мужчины поднимаются выше, массируют колено, останавливаясь на середине бедра. Я замираю и, кажется, даже не дышу. Сама не знаю, чего меня хочется: чтобы он остановился или продолжил. Мучительно долго текут секунды. Хочется думать, что Андрей борется с собой, понимает, что сегодняшний вечер идет в совершенно ненужном направлении. Что он не может меня касаться, не должен целовать, а я не имею права этим наслаждаться.

Но на самом деле я не знаю, о чем он думает. Лишь чувствую острое сожаление, когда мужчина убирает руки и поднимается. Я слышу, как он идет к выходу, как закрывается дверь – и снова не слышу щелчка замка.

Что ж, теперь я не заперта. Но меня прочно приковали к чердаку собственные страхи и желания. Я лежу еще несколько минут, а затем вскакиваю и принимаюсь лихорадочно ходить туда-сюда по комнате.

Сумасшествие! Я только что целовалась с человеком, который меня похитил и держит запертой на чердаке дома вдали от цивилизации. Но черт с ним, с похищением. Я целовалась с мужчиной, которого обвинила в нападении! Чья жизнь рухнула из-за моей лжи!

Слезы обжигают глаза, и я упрямо трясу головой, чтобы их смахнуть. Невыносимо вдруг подумать, что новая тактика Тихомирова – взять то, что на него повесили еще десять лет назад. А еще он думал, что я с его сыном…

Наверное, это истерика, потому что потом я начинаю смеяться. Как можно было подумать, что я сплю с семнадцатилетним парнем?

Потом доходит: Митя – его сын. Как?! Как судьба свела меня именно с подростком, чьего отца я чуть не упекла за решетку? Он мне нравился. Смышленый, целеустремленный парень. Мечтал стать инженером, усердно занимался, подрабатывал, чтобы помогать матери оплачивать репетиторов. Митя совсем не напоминал Андрея, ни внешне, ни в манерах. Из контекста я поняла, что они с тех пор не общались, и…

Сердце сжимается от жалости. Я не могу себе представить, что такое разлука с любимым родителем, но сомневаюсь, что Андрей был таким же отвратительным отцом, как и мой. Почему он не взял семью с собой, когда убегал? Почему у Мити сейчас другая фамилия? Вопросов миллион, но отвечать на них никто не торопится.

Зрелище лунной дорожки на гладкой поверхности моря успокаивает. Я так привыкаю к статичному пейзажу, что появление на пляже Андрея заставляет вздрогнуть. Он быстро раздевается, бросая вещи прямо на песок, а затем идет в воду. Когда я думаю о том, какая она холодная, мне становится дурно. Хорошо, что дверь чердака открыта. Если в ледяной воде у Тихомирова прихватит сердце, я хотя бы смогу попробовать его спасти. Ну, или себя, по ситуации.

Потом я смотрю, как он одевается и медленно идет в дом. Радуюсь, что батареек в лампе нет, потому что в один момент Андрей поднимает голову и смотрит прямо на мое окно. Я боюсь, что он меня увидит, и осторожно отстраняюсь к стене.

Ночь проходит беспокойно. Меня не мучают кошмары, теперь мучают воспоминания о поцелуе и мягких возбуждающих прикосновениях к ноге. Одновременно я ненавижу себя за эти чувства и радуюсь, что вообще способна чувствовать хоть что-то.