Глава седьмая
Я просыпаюсь поздно, по ощущениям в районе десяти утра. Странно, но на столике нет завтрака и кажется, будто Андрей не торопится меня навещать. Я долго смотрю на дверь, ругаю себя за то, что боюсь выйти. А если он разозлится? А если он просто ушел и подумает, что я решила сбежать?
Но есть хочется сильнее, и я осторожно высовываю нос наружу. В глубине души я верила, что дверь будет заперта, и теперь удивляюсь тому, что и впрямь имею возможность спуститься вниз. Уже на середине лестницы я понимаю, что Андрей дома: из кухни доносится стук клавиш. Закусываю губу и осторожно выглядываю. Он не видит меня, сидит за ноутбуком. И воспоминания накатывают неожиданно, губы вспоминают чужое прикосновение – и вот мне уже хочется рвануть обратно наверх. Черт с ним, с завтраком.
– Проснулась? – спрашивает он. – А я думал, вечно будешь дрыхнуть.
– Мог бы и сказать, что мне можно выходить. Откуда я знаю, что там у тебя в голове?
На это он отвечает задумчивым смешком – и продолжает читать новости. Я с любопытством смотрю поверх плеча Тихомирова. Даже не знаю, что в мире происходит. Вдруг там уже война? Или апокалипсис? И мы – единственные выжившие. Будем прятаться от зомби в домике у моря, возрождать человечество… так, стоп, отставить возрождать.
– Не стой над душой, Цветочек. Чего ты зависла?
– Так, размышляю.
– И о чем же?
– О том, что во всех постапокалиптических произведениях вопрос размножения рассматривается исключительно с романтической стороны, и никто не думает, как жить, когда медицина находится на нулевом уровне, а хирургия – на минус первом.
– И часто ты о таком думаешь по утрам? Это кто у тебя собрался размножаться?
– Никто, – поспешно отвечаю и лезу в холодильник.
– Ты дописала рассказ?
– Нет.
– Почему?
– Занята была.
– А, страдала, – смеется Андрей.
– Не твоя забота. Не делай так больше.
– Как?
– Ты знаешь.
Осматриваю содержимое и, наконец, достаю питьевой йогурт. Кофе в кофейнике много, а вот пачка со сливками пустая. Сажусь за стол и неловко одергиваю рубашку – она слишком короткая. Этот жест от Андрея не укрывается.
– А я напоминаю, что условием выхода из комнаты была вторая часть. Где оплата по кредиту?
– Это было условием приготовления ужина! – возмущаюсь я. – И он сорвался.
– Потому что ты сбежала.
– Нет, потому что ты распустил руки.
– У тебя время до обеда.
– Тогда дай мне ноутбук, я напечатаю быстрее, чем напишу. Если боишься, отключи его от сети, и все.
Тихомиров смеется. Я со злостью думаю, что смех у него красивый. Когда не едкий и не мрачный. Но он не должен мне нравиться, не имеет права!
– Я бы, может, и повелся, если бы ты вчера не призналась, что закончила мехмат. Теперь я тебя, Цветочек, побаиваюсь. Поэтому пиши от руки. Есть что-то в рукописных текстах очаровательное.
Я открываю йогурт и Андрей, удивленно моргая, на него смотрит.
– Что? – спрашиваю. – Нельзя было?
Ну, вдруг он этот йогурт для себя десять лет берег?
– Это что?
– Йогурт.
– Я вижу. Что ты с ним делаешь?
– Ем. Это завтрак. Я хочу есть.
– И все?!
Он спрашивает это с таким разочарованием, с такой потухшей надеждой, что я вдруг начинаю смеяться.
– Ты что, ждал, пока я спущусь и приготовлю завтрак?
А вот теперь Тихомиров злится. Но меня совсем не пугает такая злость, я продолжаю хихикать и уворачиваюсь от его руки.
– А-ну, пошла к себе! – рычит он.
– Ладно-ладно. – Я выставляю перед собой руки. – Я что-нибудь приготовлю. Не злись. Откуда же я знала, что ты не завтракал?
Снова лезу в холодильник, поднимаюсь на цыпочки, чтобы достать с верхней полки сыр и помидоры и прямо чувствую взгляд Андрея там, где задирается рубашка.
– Купи мне одежду, – прошу, раскладывая продукты.
Ничего, кроме горячих бутербродов, в голову не приходит. Но, думаю, после осточертевшей яичницы он будет рад и им.
– Ага, щас-с-с-с, – фыркает Тихомиров. – И лыжи с палками, да?
Закатываю глаза.
– Домашнюю одежду. Шорты. Футболки. Я не могу ходить в твоих рубашках. Ты же можешь прийти в магазин и попросить пару пижам размера S?
– Может, список напишешь?
– Напишу. Тапочки еще. Пол холодный.
– У тебя есть отличный теплый чердак, на котором не требуются тапочки и одежда. Можешь вообще не ходить по моему холодному полу и разгуливать там хоть голой.
– Именно поэтому ты сидел здесь и ждал, когда я спущусь и приготовлю завтрак.
Наверное, не стоит его бесить, но я не могу удержаться. В процессе сооружения горячих сэндвичей и у меня просыпается аппетит. Золотистые полоски на кусочках хлеба так и манят откусить кусочек. А какой запах! Сочетание нежной ветчины, расплавленного сыра и малиновых помидор… я делаю и для себя небольшой бутерброд, а потом мы молча едим, потому что спорить с набитыми ртами не слишком удобно.
Наконец я запихиваю в рот последний кусочек и шустро соскальзываю со стула.
– Посуду мой сам, – быстро говорю, пока Андрей не опомнился. – Я – писать.
И бегу по лестнице на чердак. Ненавижу мыть посуду, больше всего на свете из домашних дел я не люблю мытье посуды. Ради того, чтобы этим не заниматься, я готова сидеть на чердаке, писать книгу, развивать в себе талант к оперному пению и даже изображать болезнь.
Тяжело признавать, но внимание – искреннее, или как часть воспитания заложницы – меня вдохновляет. Когда я сижу над тетрадью, то время летит быстрее. И я покидаю полупустой чердак, оказываясь на борту космического корабля, высаживаюсь на неизведанные планеты и знакомлюсь с героями, которых сама и придумала.
Очень не хватает интернета. Моих знаний не хватает, чтобы сделать из абстрактной космической идеи более-менее достоверную фантастику. Как же привыкаешь к обычным вещам, к тому, что можно достать смартфон и за пол минуты посмотреть, что такой эффект Пионера или как работает металлодетектор. Интересно, Тихомиров прибьет меня, если я выпрошу час наедине с гуглом? Пожалуй, да.
Он поднимается ко мне через несколько часов, чтобы принести обед. Это остатки ягод, две сосиски с гречкой и кувшин с каким-то морсом.
– Я написала. Но у меня кончается тетрадь. И карандаш снова тупой. И батареек нет.
Тихомиров долго смотрит сверху вниз.
– Тебе не кажется, что ты обнаглела? – вдруг спрашивает он.
***
Что мне с ней делать? Я не знаю ответа на этот вопрос.
Она еще боится, осторожно, словно ступая на тонкий лед, проверяет границы допустимого. В душ? Можно. Журнал и тетрадку? Привез. Приготовить ужин? Попытка не засчитана, но все же почти удалась. Спустилась к завтраку? Поторгуйся на предмет одежды. Медленными шажочками… к чему? Я не знаю.
Но сейчас она смотрит, слегка испуганно, нервничает, что перегнула палку, и я понимаю, что дальше будет только хуже. Что я уже не смогу ничего ей делать и момент, когда я сдамся – вопрос времени.
Это не похоже на месть, совсем не то, что я задумывал. Оказалось, что сделать больно девушке, которая так на тебя смотрит, очень непросто.
– Я еду в город и запру тебя.
– Хорошо. А когда ты вернешься, я смогу сходить в душ?
– Посмотрим.
Что я могу ей ответить? Нет, я не пущу тебя мыться, потому что ненавижу сам себя за слабость? Или потому что ловлю себя на мысли, что хочу снова увидеть ее в душе? Или что вчерашний поцелуй мне снился каждый раз, когда я проваливался в сон этой ночью?
Я мог бы много ей сказать, но произнести вслух все, что вертится в голове, язык не повернется.
– Я приеду поздно вечером. Постарайся не натворить глупостей.
– Магазин так далеко?
– Нет, – отвечаю я, доставая ключ от двери. – У меня свидание.
Решение позвонить рыжей Саше родилось спонтанно и, идя в гараж за машиной, я все равно не уверен, что оно правильное. Странное ощущение: будто я изменяю. Но между мной и Сергеевой ничего нет и не может быть, так почему бы не завести мимолетную интрижку, пока ее папаша не вернулся, чтобы обрадоваться известию о пропаже дочурки?
Я поцеловал ее просто поддавшись порыву. Она обрезала волосы, потому что я сказал, что они мне нравятся, и сиюсекундное желание побесить Лиану еще больше толкнуло меня на опрометчивый шаг.
Отличная стройная легенда для… самого себя.
– Привет, фотограф из Европы, – весело отвечает Саша.
– Привет. Я хочу съездить поснимать на берег. Знаю одно красивое место. Хочешь со мной?
– Поехать с малознакомым мужчиной на безлюдный морской берег? Конечно!
– Тогда сбрось мне адрес, я заеду через час.
– Что мне надеть?
– То, в чем ты себе нравишься.
Она смеется и отключается, а я выезжаю на дорогу. Хочу заехать сначала в торговый, взять немного вина и сыра. Сегодня отличный теплый день, то, что надо для свидания на берегу. Но как бы я ни размышлял о Саше, о концепте, в котором хочу ее снять, мысли все равно возвращаются к Сергеевой.
Неожиданно для себя я оказываюсь в отделе с нижним бельем и домашней одеждой. Смотрю на манекен, наряженный в атласную сорочку, и против воли в голове возникает совершенно другой концепт съемки, не имеющий ничего общего с рыжими веселыми девочками на берегу моря.
Мне кровь из носу нужна старая печатная машинка. Кажется, что если я ее не достану, то крыша поедет окончательно, поэтому прежде, чем начать выбирать одежду, я достаю телефон и делаю один из тех звонков, которые в момент проработки плана назвал бы неоправданно рискованными.
– Слушаю.
– Это я.
– Понял. Что у тебя?
– Можешь кое-что достать?
– Если ты хочешь пристрелить Сергеева, то я – пас. Не хочу провести десяток лет за решеткой, дети отобьются от рук.
– Просто добудь мне старую печатную машинку.
На том конце провода воцаряется задумчивое молчание.
– Ты что, бухаешь там, в своей глуши?
– Я снимаю. И мне нужна машинка. Крестовский, будь другом, найди. Только хорошую, не хлам, а восстановленную, старинную. Очень нужна.
– Ладно, гляну. Что хоть за проект-то?
– Да пока не знаю, все на уровне идеи. Но постарайся быстрее, сил нет, мозг взорвется, если не реализую.
Друг смеется. Эх, Игореха, если бы ты знал, что именно за проект пришел мне в голову, то схватился бы за сердце.
Закончив разговор, я набираю одежду. Пожалуй, этого слишком много для трех с копейками недель, но быстро успокаиваю себя тем, что часть может не подойти. А часть вообще пригодится для реализации задумки. Если Сергеева, конечно, согласится мне помочь.
В машине я тщательно прячу покупки, чтобы Саша ничего не заметила. Если раскраски и фломастеры можно объяснить подарком для дочери друга, то ворох женской одежды и белья не поддается аргументам. После иду в продуктовый, набирая вина, сыра и фруктов.
Но на самом деле мысли мои далеко.
Они там, на чердаке, где в одиночестве над тетрадкой склонилась блондинка с гребаной вышкой по математике. Меня раздирают десятки противоречивых мыслей. Я ненавижу ее за прошлое, с жадностью всматриваюсь в ту, что столько времени провела рядом с моим сыном. Она знает, что он за человек. Знает о его планах, возможно – о мечтах. Они наверняка обсуждали его успехи в школе, оценки и будущие экзамены. Она знает о моем сыне больше меня.
Но за это я ее не ненавижу.
А еще я ее хочу. Это тоже проблема, потому что из всех женщин, которые хотя бы теоретически могут мне встретиться, трогать нельзя именно эту. Возможно, поэтому одна мысль о том, чтобы заполучить именно ее, разгоняет в венах кровь, превращает ее в неконтролируемый, сметающий все на своем пути, поток.
Я с Сашей, на морском побережье, но мысленно очень далеко.
А ведь в этой рыжей девчонке есть все, что мне вообще нравится в женщинах. Она веселая, красивая, с внутренним тонким чувством стиля. Для прогулки выбрала темно-зеленое плотное платье. Оно теплое, красивое, оттеняет рыжие волосы и на фотографиях перекликается с лесом вдали. Фотосет получается светлым и уютным: рыжеволосая красотка, море, светлый песок и лес вдали.
– Что ты делаешь потом с этими снимками?
Мы сидим на капоте и пьем вино из пластиковых стаканчиков. Пластик меняет вкус, но захватить с собой стеклянные я не додумался. Невольно в голову приходят воспоминания о вине на кухне. О том, как вкус рислинга сменился вкусом мягких теплых губ.
Трясу головой, чтобы прогнать оттуда Лиану.
– Продаю в журналы, на стоки. Если модель снимается с таким разрешением. В основном фотографирую в частном порядке, снимки отдаю клиентам.
– И свадьбы снимаешь?
– Нет. Не снимаю. Не люблю. Но иногда снимаю пары.
– Ты либо очень востребованный фотограф, либо не нуждаешься в деньгах.
– И то, и то.
– А на что живешь?
– Ты сейчас как профессионал интересуешься?
Она смеется и бросает в рот кусочек сыра. Саша прекрасно знает, что красива и привыкла пользоваться вниманием, которое ей уделяют.
– Родители оставили мне неплохой бизнес. Накопления и наследство позволяют заниматься любимым делом и не снимать бухого дядю Сережу из Воронежа и конкурсы «попади бананом в надувную грудь».
Только бизнеса того давно уже нет. Но об этом Саше знать совершенно необязательно.
– Холодно? – спрашиваю, замечая, как девушка ежится. – Идем в машину. Скоро начнет темнеть.
– Тебе мама после темноты гулять запрещает?
– Не люблю ночные съемки.
Я везу Сашу в город, стараясь не замечать то, как она на меня смотрит. И дураку понятно, что она рассчитывает на продолжение вечера. Мы неплохо начали, и я бы не отказался попробовать вино из других бокалов. Но в другой жизни.
Вряд ли я смогу снять номер в отеле и провести ночь в компании Саши. И не только потому что дома ждет Лиана, которая боится (или талантливо лжет об этом) темноты. И которой я забыл дать батарейки для лампы. А еще меня ждет новый рассказ. Мысль о том, чтобы заскочить в какой-нибудь ресторан, взять шашлыка и вернуться домой неожиданно радует меня куда больше перспективы жаркой ночи в компании рыжей сексапильной девицы.
Я не жил монахом, это совершенно точно. Иногда встречался с девушками. Иногда спал с теми, кого снимал. Иногда спал и снимал. Но ни разу я не спал с девушкой, думая при этом о другой. По крайней мере, не в сексуальном контексте.
Мы останавливаемся у подъезда скромной серенькой пятиэтажки, и Саша отстегивает ремень, а затем тянется ко мне. Она восхитительно пахнет, потрясно выглядит, хочет меня и готова трахаться прямо в машине. Я ненавижу себя за идиотский характер. Мне не хватает сил отключить голову и просто взять то, что дают. Ее губы горячо проходятся по моей шее, но я осторожно отстраняю девушку.
– Все-таки женат? – устало спрашивает она.
Качаю головой.
– В разводе.
– Не нравлюсь?
– Нравишься.
– Тогда что не так? Я, вроде, на малолетку не тяну. Не посадят.
Мне становится противно. Часть меня понимает, что это лишь шутка, продиктованная злободневными темами. И что Саше сейчас обидно. Но другая часть меня злится. Эта злость сильнее голоса разума.
– Ладно, извини. – Девушка понимает, что сболтнула лишнего. – Вино, наверное, в голову ударило. Спасибо за пикник, я пойду.
Саша вылезает из машины, а я пытаюсь уговорить себя последовать за ней. Но на самом деле чувствую облегчение. Встреча с ней в супермаркете – как глоток холодного воздуха. Она показалась мне тем, что хоть как-то держит на плаву и напоминает, что внутри еще остается что-то помимо мести.
И почему же сейчас я с таким упрямством лезу обратно в темный омут?
Меня вырывает из размышлений звонок телефона.
– Значит так, – Игорь начинает без приветствий, – машинку тебе Герман привезет завтра, к воротам подъедет.
– Спасибо. Очень выручил.
– Покажи хоть потом, ради чего эту бандуру к тебе переть.
Теперь у меня есть машинка. Есть черная кружевная сорочка. И Лиана, еще не подозревающая о том, что на ней у меня поехала крыша.
Я возвращаюсь домой после наступления темноты, когда луна уже поднимается над домом. Первым делом ставлю покупки на кухню, не включая света, а потом поднимаюсь наверх. Усилием воли заставляю себя сначала переодеться, а уже потом отпереть дверь чердака. Но еще сложнее не заглянуть туда, не проверить, чем занята Сергеева. Хотя чем она может быть занята в темноте? Спит или смотрит в окно.
Спускаюсь вниз, включаю свет и зеваю. По дороге я планировал сбросить фотки на ноут и выбрать часть для обработки, но сейчас понимаю, что поужинаю – и лягу спать. Встреча с Сашей измотала, даже не физически, а морально. Я наливаю хорошую порцию коньяка и стою в полной темноте на кухне, пока изящный девичий силуэт не покажется в дверном проеме.
– Как свидание?
Голос у Лианы сонный и недовольный. Но мне вдруг чудится, что за недовольством от прерванного сна она прячет совсем другое чувство. Уж слишком равнодушно звучит ее вопрос. Настолько равнодушно, что начинаю сомневаться в искренности такого равнодушия.
– Терпимо. Разогрей ужин.
– Ты думаешь, я буду есть остатки с твоего свидания?
Надо же, какая гордая нашлась. Она стремительно отвоевывает все новые и новые территории. Не просит робко и неуверенно воды, а отказывается есть остатки со свидания, недовольна, что меня не было и вообще, стоит тут такая… лунным светом нарисованная, идеальная. Чтоб ее. Бесит.
– Я не был в ресторане. Заехал по пути. Разогрей пожрать, а? Пока я не нажрался.
Яркий свет бьет по глазам. Пакеты с шашлыком аппетитно пахнут, часть контейнеров еще теплая. Лиана восхитительно сонная и неловкая: вместо тарелки с мясом сует в микроволновку помидоры и перцы. Я едва успеваю ее перехватить и рукой касаюсь тыльной стороны ее ладони. Она быстро отдергивает руку, и только чудо не дает мне уронить тарелку. Неловкие секунды толкучки у столешницы – и вот я уже обнаруживаю себя разогревающим мясо, а Сергеева сидит за столом, в терпеливом ожидании, подперев рукой щеку.
Ощущение, что это был ее план: свалить всю работу на меня.
Впрочем, она быстро просыпается и с аппетитом жует сочные кусочки мяса. Мне нравится наблюдать, как Лиана сосредоточенно заворачивает в лаваш кусочек мяса, помидорку и поливает все кефирным соусом. А потом ест, вся измазавшись и соблазнительно облизывает губы.
– Что это за свидание, на котором не едят? – спрашивает она.
– Мы пили вино.
– Весь день? Ты что, жмот? Взял бы из сумки мою карточку, сводил подружку в ресторан.
Она просто пытается меня поддеть, прекрасно знает, что жмоты не покупают в ресторане ужин для пленниц. И не держат их в почти королевских условиях. Хотя, наверное, они их и не похищают.
– Я фотографировал ее на берегу моря.
– Фотографировал?
Судя по выражению лица, у нее не вызывает восторга моя профессия.
– Да. Я люблю фотографировать красивых девушек.
И хочу сфотографировать тебя. Или просто… без «сфотографировать».
– Имеешь что-то против?
Пожимает плечами и… тянется к моей тарелке. Так спокойно, совершенно невозмутимо! У нее кончился кефирный соус, и она просто отобрала мой.
– Ты офигела?
– Что? – испуганно поднимает глаза.
– Ты у меня соус стащила.
– Ой… я просто белый люблю. А тебе есть красный…
Подталкивает ко мне противный жидкий кетчуп с базиликом, а сама, уворачиваясь от моей руки, быстро выливает остаток соуса в импровизированную шаурму и языком слизывает остатки.
Так. Мне надо в море.
– Не имею.
– Что? – Я моргаю.
– Ничего не имею против фотографов. Просто никогда не держала в руках фотоаппарат и не понимаю, что у вас за работа.
Хорошо. Она сама напросилась. Все равно сна нет ни в одном глазу, благодаря все еще стоящей перед глазами картине облизывания крошечного пластикового соусника.
– Пошли.
– Куда?
– К морю.
– А… – растерянно оглядывает до неприличия короткую рубашку.
– Сейчас дам. Только не делай глупостей, иначе я тебя в это самое море и окуну пару раз, для профилактики.
Но, похоже, прогулка ее будоражит. Я так и не сжег ее одежду, она хранится на самой верхней полке шкафа. Конечно, я не думал, что поведу Сергееву на прогулку, просто в чем-то ее же надо было отпускать? Приходится достать джинсы, ботинки и куртку сейчас. Пока она одевается, неловко от меня отвернувшись, рассматриваю арсенал камер и выбираю недорогую беззеркалку из последних новинок. Идеальная камера для новичка.
У моря ночью спокойно, безветренно. Идеально чистое небо с потрясающей россыпью звезд. Луна отражается в волнах, с мягким шумом они накатывают на песок. Со стороны кажется, будто это самый обычный средиземноморский пляж. И только весенние куртки свидетельствуют о северном побережье.
– То есть я правильно понимаю, что ты ведешь на пляж вторую девушку за день? – иронично приподнимает бровь Лиана.
Я вместо ответа вручаю ей камеру и достаю свою привычную зеркалку. Правда – не ту, на которую снимал Сашу. Почему-то мне не хочется, чтобы Лиана даже случайно увидела фотки рыжей.
– Я ничего не понимаю в камерах.
– Технические детали тебе не нужны. Настройки у твоей камеры идеальны для новичка. Только вытащи вспышку. И подумай, что хочешь снять.
– Не знаю. А что можно?
– Что хочешь. Только селфи фотоаппараты не снимают.
Показывает мне язык и делает несколько кадров, прислушивается к негромким щелчкам.
– Приятный звук.
Да, мне всегда нравилось это уютное «щелк-щелк». Щелк – и ты увозишь с собой кусочек моря. Щелк – и красивая девушка всегда с тобой. Щелк – и серия откровенных снимков напоминает об эротических выходных.
Мне не хочется снимать море и дом среди леса, мне хочется поснимать ее. С торчащими в разные стороны криво обрезанными волосами, в куртке, с красным носом, неловко держащую камеру в руках. Запечатлеть момент, чтобы оставить с собой память и об этой части жизни.
Хотя кто мне позволит пронести в камеру чужую фотографию? Я почти уверен, что вскоре окажусь в тюрьме. С каждой мыслью о Лиане Сергеевой я себя к этому моменту приближаю.
Она вдруг поворачивается и фотографирует меня. Хихикает, смотрит на экран и снова делает серию снимков.
– И что надеешься там увидеть?
– Думала, ты в зеркале не отражаешься и на фотках не выходишь.
– Повернись к морю и снимай, а то пойдешь домой.
– Не хочу море, – хмурится и осматривается. – А можно лес?
– Можно и лес. Идем.
Мы медленно бредем по мокрому песку наверх, к лесу, до которого остается добрый десяток шагов, когда Лиана вдруг мертвой хваткой вцепляется в мою руку и замирает на месте.
– Ой… нет… я туда не пойду.
– Почему?
– Там собака.
– Нет здесь никаких собак, территория огорожена.
– Нет! – трясет головой. – Я видела, она там пробежала. Давай пойдем домой?
– Ну а даже если собака. Ты боишься собак?
Мне хочется посмеяться над ее глупым детским страхом, но в слабом лунном свете я вижу даже не боязнь, а настоящий ужас. И смеяться уже не хочется, отчасти мне передается ее тревога. Я уже почти готов отвести Лиану в дом, когда вдруг слышу из темной части леса низкий угрожающий рык.
– Да твою ж мать, – ругаюсь сквозь зубы. – Откуда только взялась. Ладно, идем в дом.
Она несется к крыльцу со всей дури, и мне приходится ускорить шаг, чтобы успеть за ней. Краем глаза я замечаю движение – и едва успеваю закрыть дверь. Здоровенная серая псина с рычанием смотрит на меня, стоя возле кромки пляжа. Откуда она здесь взялась? Неужели забежала, когда я заезжал?
Снимаю куртку, оборачиваюсь и понимаю, что Лиана бледная, как смерть. Расширившимися от ужаса глазами смотрит на стекло двери, хотя сквозь него ровным счетом ничего не видно – мешают блики от ламп.
– Ты боишься собак?
– Рычащих из темных кустов на закрытой территории? Да!
Ее аж трясет, и мне приходится, ненавидя себя за очередное проявление слабости, прижать девушку к себе, вдохнуть запах своего шампуня, исходящего от ее мягких волос и закрыть глаза. Она просто боится. А я просто не сволочь. Двадцать раз повторить, и тренироваться каждый день перед сном. Ничего личного, просто собака, просто девушка и просто объятия.
Удобный момент для поцелуя, мысли о котором преследовали меня весь день. Не вижу причин отказывать себе в удовольствии. Запустив руку в волосы Сергеевой, запрокидываю ее голову и целую.
Она слабо сопротивляется, упираясь ладонями мне в грудь, но это настолько легко не заметить, что я и не замечаю. Целовать ее приятно, горячо, мягкие теплые губы подаются моим. Сначала поверхностный, легкий поцелуй, мучительно медленный.
– Так нельзя! – умудряется отвернуться, и мои губы скользят по щеке к шее.
– Нельзя, – соглашаюсь я. – Поэтому мы никому ничего не скажем и сделаем вид, что ничего не было.
Такой странный парадокс: я – последний, кому должна верить Лиана, но именно мне она верит. Мы целуемся, кажется, бесконечно долго. Пока ей не становится жарко. Я стягиваю с нее куртку и снова прижимаю к себе. Это инстинктивное движение будто намекает на логичный исход вечера, но я должен остановиться. Нельзя позволить себе зайти дальше поцелуя.
Но помечтать никто не мешает.
Я ловлю ее прерывистые вдохи, проникаю языком глубже в ее рот, превращая неспешный и медленный поцелуй в ласку на границе дозволенного. Мелькает шальная пьянящая мысль, что так она никогда не целовалась, а следом за ней приходит воспоминание о неловком признании. Мне стоит нечеловеческих усилий справиться с накатившим желанием. А когда ее ладонь осторожно и почти нежно касается моей щеки, я с сожалением отстраняю Лиану.
– Иди спать.
– Ничего не было? – смотрит, облизывает губы и будто приглашает, хотя вряд ли будет рада, если я сейчас на нее накинусь.
– Ничего не было.
– Спокойной ночи.
– Спокойной.
Я долго смотрю ей вслед, даже когда шаги стихают. Надо бы прибраться на кухне, но сил нет. Сажусь у стены в коридоре и опускаю голову. Из всего, что я мог натворить, я сделал самое неправильное.