Глава восьмая

Мне не удается уснуть ночью. Мне жарко, и стыдно, и невыносимо одиноко. И немного страшно, когда я вспоминаю серую тень среди деревьев. В конце концов, бессонница так выматывает, что я не выдерживаю и поднимаюсь. Как же болит голова! Кажется, мне поможет прохладный душ, вот только можно ли сходить без спроса?

К черту разрешения. Он вчера целовал меня минут пятнадцать, вытащил и провернул через мясорубку душу, а обратно засунуть забыл. И я должна думать, понравится ли Тихомирову то, что я сходила в душ? Даже если нет, он не имеет права предъявлять мне претензии.

Но сначала я на всякий случай спускаюсь вниз. Не знаю, в какой из комнат спит Андрей, их в доме несколько. Но если застану его в кухне или гостиной, то из вежливости сообщу о своих планах. Мне вдруг становится смешно: ну какая может быть вежливость? Я все еще заложница, а он все еще тот мужик, который засунул меня в багажник и увез к черту на куличики.

Правда, я все чаще не могу отделаться от мысли что, может, и не зря? Сейчас я хоть что-то чувствую. Сейчас я хочу жить.

Внимание привлекает стеклянная входная дверь, через которую видно кусочек пляжа и леса. Я вспоминаю о собаке и на цыпочках крадусь к двери. В утреннем свете не так страшно всматриваться в даль. Но все равно, когда я вижу серую шерсть, вздрагиваю. Я не боюсь собак как таковых, но откуда она здесь? Невольно в голову приходят все эти жуткие триллеры о героях, запертых в доме в окружении своры плотоядных собак.

– У нее лапа больная, – вдруг слышу я голос Андрея.

Судя по виду, он тоже не очень-то хорошо выспался. А еще на нем нет рубашки, как обычно во время утренней зарядки. Только вблизи это еще более неловко, чем когда я смотрю из чердачного окна. Взгляд сам, без моего участия, скользит по кубикам пресса к дорожке волос. И щеки заливает румянец. Как же мне жарко!

– Не поняла.

– У собаки. Больная лапа, порезалась о колючую проволоку. Лежит там, воет, рычит.

– А как она здесь оказалась? Я думала, через забор не пролезть.

– Забежала, когда я заезжал.

– Жалко как. А что теперь делать?

– Да ничего, – пожимает плечами. – Холодно. Сдохнет. На ней ошейник, с поводка поди сорвалась у дачников.

– Сдохнет?

– Ну а что бывает с животинкой на холоде? Ночи еще минусовые.

– Бли-и-ин. А ничего сделать нельзя?

Он смотрит с усмешкой. Это реально странно выглядит, как будто я прошу завести собаку. Ну, нельзя же ее впустить в дом! Больное животное на одной территории с людьми – опасно. А если она бешеная? Но думать о том, что собачка лежит там с раненой лапой и медленно умирает от холода, совсем грустно.

– Ладно, – наконец сдается Андрей. – Нарежь ей остатки вчерашнего шашлыка. Я найду одеяло и пущу ее в гараж.

– А если она бешеная?

– То придется потерпеть уколы. Она не бешеная, не волнуйся. Она домашняя, просто раненая и замученная.

Я несусь на кухню, нахожу в одном из шкафов неглубокую пластиковую миску и режу туда мясо. Его получается целая гора, настоящий собачий рай. Наверное, в другой раз я бы с удовольствием доела вчерашний ужин, но сейчас почему-то мысль о еде вызывает лишь слабый приступ тошноты.

– Ты нормально себя чувствуешь? Неважно выглядишь.

Андрей достает из холодильника молоко и засыпает кофе во френч-пресс.

– Голова болит. Очень душно.

– Душно? – удивляется он.

А затем протягивает руку и прикладывает к моему лбу. Боже, какие у него холодные руки! Я готова прижаться к ним, забыв обо всех приличиях.

– Поздравляю, Сергеева. У тебя температура. Дофотографировалась, цветочек тепличный.

Температура? Руки леденеют от ужаса. Как я смогла простыть? Да даже пробегав по территории босиком, я не заболела, а после получаса на пляже простыла? У меня не болит горло, нет насморка, только странная слабость и жар, а еще – паника, потому что болеть в таком положении слишком опасно.

Андрей меж тем лезет в шкаф и, к моему удивлению, достает коробку с аптечкой. Все лекарства новые, в упаковках. Есть среди них и градусник, который меня восхищает: вместо привычных встряхиваний или противного писка он красной точкой стреляет в лоб и тут же показывает температуру.

– Тридцать восемь и пять. Что дама желает на завтрак? Парацетамол? Ибуклин? Панадол… твою ж мать, зачем мне в аптечке Панадол? Он что, думал, я собираюсь привозить сюда детей?

Даже через марево температуры я замечаю оговорку и живо интересуюсь:

– Кто?

– Что?

– Ты сказал «он думал», он – это кто?

– Тот, кто купил для меня этот дом. Цветочек, быстро наверх. На, ешь таблетку.

– А собака?

– А с собакой я сам разберусь.

Мне выдают кружку с водой, таблетку, и ничего не остается, как подняться наверх, забраться под одеяло и осознать: да, я действительно заболела. Сейчас уже неважно, отреагировал так организм на стресс, или меня действительно где-то продуло. Гораздо важнее, что я за много километров от цивилизации. Если станет совсем плохо, рискнет ли Андрей показать меня врачу?

Я ругаю себя за мрачные мысли. Всего лишь простуда, отлежусь пару дней – и пройдет.

Температура спадает всего на несколько часов, а потом подскакивает еще выше. Голова не работает, я тупо пялюсь в стену и лишь изредка поднимаюсь, чтобы попить. Кажется, будто проходит много часов, но на самом деле время лишь близится к обеду, когда на чердак поднимается Андрей.

– Ну? – мрачно интересуется он. – Не передумала?

На что я слабо кашляю.

– Понятно. Тогда в лоб тебе лазером.

Он смотрит на дисплей.

– Ого, да на тебе можно экономить электричество и делать яишенку. Сможешь потерпеть еще часик без таблетки?

Мне уже без разницы, от жара мозги плавятся, и я просто смотрю, что он там делает. Достает из аптечки какие-то лекарства, размешивает в термокружке пакетик с травами. По комнате плывет приятный аромат грудного сбора.

Я лежу и не верю, что он этим занимается. В голове не укладывается, может, я брежу? Зачем вообще лечить заложницу, которой хочешь отомстить, уж за три оставшиеся недели я точно не помру, а там какая разница, что будет?

Но на хоть сколько-нибудь осмысленную теорию не хватает сил, поэтому я послушно глотаю мерзкий сладкий сироп, пью травяной отвар и противный клюквенный морс, которым пичкают всех заболевших. Я прямо слышу мамин голос «Клюква – природный антибиотик. Пей, я сказала, три литра в день минимум». Как-то раз, когда я болела ангиной, мама отстала со своей клюквой только когда меня стошнило.

Я флегматично грызу мятную таблетку от горла, наблюдая, как Андрей тащит на чердак здоровенный ионизатор и увлажнитель, а потом, пока машинка задорно жужжит, делает чай с медом и лимоном.

– Пей. И клюквой запивай. Если ты меня заразишь, то очень пожалеешь. Мужчина и температура несовместимы.

– А если это не простуда? – спрашиваю я, сую язык в чай, и тут же на глазах выступают слезы. Как же горячо!

– Значит, пойдешь к врачу.

Вот так вот просто. Пойдешь к врачу. А он что будет делать? Связался ли Тихомиров с отцом?

Я представляю, как он точно так же сидел у постели Мити и снова чувствую мерзкий привкус, ничего не имеющий общего ни с клюквой, ни с медом, ни с лимоном.

– Ты был хорошим отцом.

Он долго молчит, глядя на струйку влажного пара из горлышка увлажнителя.

– Вряд ли. Я был слишком молод.

Но он любил сына. Как бы молод ни был Андрей, он любил Митю. Так сильно, что пронес через десятилетие ненависть к девушке, этого сына отнявшей. Горло сводит от боли, не то вызванной простудой, не то подступившими слезами. Температура отключает мне мозг, обнажает чувства, которые в обычном состоянии я стараюсь загнать как можно глубже, похоронить под внешним спокойствием.

Убираю чашку, вода в меня больше не лезет. Я считаю минуты до момента, когда можно будет принять таблетку от жара, а мысли плавятся, раскаленной рекой текут, снося все на своем пути. Мне так жарко, что я не понимаю, сплю или просто брежу.

На лоб вдруг ложится рука Андрея. Она кажется такой холодной! У меня вырывается стон.

– Так плохо? – хмурится Андрей. – Поедем к врачу?

– Нет! Не хочу в больницу. Мама вызывала врача, если простуда не проходила три дня. Давай подождем. Я в порядке, только…

До крови закусываю губу и закрываю глаза – комната плывет. От температуры кружится голова.

– Мне так жаль.

Я сворачиваюсь клубочком и шмыгаю носом. Сейчас мне жалко и себя, из-за ужасно высокой температуры, и Андрея, из-за всего, что натворила моя ложь. А больше всего жалко маленького мальчика Митю, который из-за моей семьи навсегда лишился возможности вот так болеть рядом с родным отцом, и чтобы он гладил по голове, успокаивая. Поил с ложечки противным сиропом от кашля. Встряхивал градусник и сидел часами рядом.

Я никогда не болела в таком ощущении полной безопасности. Родители были слишком заняты, чтобы сидеть со мной круглыми сутками. Они справедливо полагали, что от обычной простуды не умирают. Заходили раз-два в день, справиться о самочувствии и пересчитать таблетки, дабы убедиться, что я выполняю рекомендации врача.

Наверное, они меня любили. Просто по-своему. Не так, как Андрей любил сына. И не так, как он сейчас сидит возле меня.

Кладу голову ему на колени, подставляю лицо прохладным ладоням.

– Прости меня, пожалуйста.

Он так долго молчит, что, кажется, время просто замерло на месте.

– Ты не виновата.

Мой приговор. Или спасение?

– Я могла врать чуть-чуть похуже.

– Нет. Что бы ты ни сказала, твой отец все равно раскрутил бы это дело. Ему было плевать на инструменты.

За то, чтобы Андрей не уходил и не прекращал перебирать мои волосы, я готова отдать полмира. Но у меня нет и четверти, ничего нет, кроме тонкой тетрадки с рассказами. А она вряд ли стоит хоть что-то.

Наконец я получаю заветную таблетку и, едва она начинает действовать и снижает температуру совсем чуть-чуть, я устало проваливаюсь в сон, так и устроив голову на коленях Андрея. В ушах все еще звучат его слова.

Ты не виновата.

Как только в это поверить?

***

Я понятия не имею, что теперь делать. Когда из-под ног выбивают почву, лишают цели, к которой ты шел годами, это оглушает. Но когда ты сам, собственными руками, просто берешь и сносишь все, что строил, остаются лишь тупая растерянность и злость.

Лиана лежит на половине кровати. Вряд ли она знает, что я рядом. Едва температура чуть спала, она уснула и крепко проспала остаток дня и всю ночь. Сил уйти уже нет, поэтому я просто валяюсь рядом и читаю рассказ, который так и не успел дочитать раньше. Сон Лианы как отсрочка приговора заключенному. Сейчас она спит, еще несколько дней будет слаба после болезни.

А что потом, Тихомиров? Что ты собираешься делать после?

Смотрю на Сергееву и безумно хочу ее коснуться. И просто хочу. Вот только думать, что достаточно сказать «прощаю» – и можно просто брать, что хочешь, глупо. Признавая ее жертвой, я признаю себя преступником. Оправданий тому, что она вообще здесь находится, уже нет.

Впрочем, я не так уж принципиален. И не привык ограничивать себя в удовольствиях, поэтому протягиваю руку и кладу ладонь на живот девушки, провожу по гладкой бархатистой коже. Ее дыхание едва заметно меняется, становится чаще и поверхностнее. Кожа все еще безумно горячая. Но мне нравится ее изучать.

Нужно подняться. Приготовить какой-нибудь завтрак, покормить собаку и выпустить побегать. Потом прибраться, занять себя каким-нибудь делом и не думать о будущем. О том, сколько еще мне удастся играть в эту игру. И что будет, когда придется объявлять победителя.

– Ты куда? – слышу жалобное и сонное, когда поднимаюсь.

Она не спала?

– Надо накормить животинку. И приготовить тебе бульон. Хочешь есть?

– Нет. Голова болит. И спина.

Кажется, ей получше, есть силы жаловаться и болтать. Во мне словно борются два Андрея: один требует оставить Лиану в покое и спуститься вниз, чтобы заняться делами. А второй, и сопротивляться его вкрадчивому шепоту, я не могу, ведет меня обратно к постели.

– Перевернись, – прошу.

Дыхание у нее сбивается, словно Лиана думает, что я способен начать к ней приставать, пока она болеет. Но я лишь провожу рукой вдоль изящной линии позвоночника, мягко нажимаю и… не знаю, кто получает больше удовольствия: я или Лиана. Она напряжена, но расслабляется с каждым новым движением. Обнимает подушку и сладко потягивается.

Я могу сидеть здесь вечность. Смотреть на нее, касаться, слушать мерное дыхание. Мир замирает, течение времени останавливается. Не существует ничего, кроме небольшого темного чердака и двоих на этом чердаке.

Кажется, будто совершенно немыслимое чудо поставило нас на двух противоположных края бесконечной пропасти именно в том месте, где они практически сходятся. Я могу ее коснуться, могу смотреть, но бесконечность рядом не дает забыть о себе. От нее веет холодом.

– Хорошо тебе?

– М-м-м… угу.

– А собачка там голодает. Воет, поди. Думает, ее бросили.

Лиана тяжело вздыхает. Я, наверное, не смогу отказаться от массажа, если она не найдет в себе сил прервать эту пытку. Но она переворачивается и садится на постели, сладко зевая.

– Смотрю, тебе полегчало.

– Жарко.

– Зато температура не растет, и ты спала без таблеток. Это хорошо. Тебе надо поесть.

– Хорошо.

– Хорошо? Я могу пойти и приготовить ужин?

– Да.

– Какая ты добрая. – Я улыбаюсь.

– А как собака? Все еще рычит?

– Он славный малый. Подлечим ему лапу, откормим и кому-нибудь сдадим. Я мониторю группы потеряшек, но пока никто не заявлял. Выздоровеешь, я вас познакомлю.

– Я боюсь собак.

– Не бойся. Я не дам тебе навредить.

Боги, что я вообще несу? Я должен, я ХОТЕЛ ей навредить.

– Ты прочитал рассказ?

– Да, ты молодец. Есть еще идеи?

– Море! Но сейчас я, кажется, не способна думать. Ты подождешь?

– Подожду.

Я слишком близко, я чувствую ее дыхание, я в шаге от того, чтобы поцеловать Лиану и остатки самоконтроля стремительно меня покидают. Но Сергеева вдруг прижимает к моим губам руку и хихикает.

– Нельзя! Ты заболеешь.

Я убираю непослушную прядку криво обрезанных волос, и этот жест ласковее и во многом интимнее поцелуя. Его не спишешь на минутную слабость или накатившую волну страсти.

– Полежи еще. Я вернусь и развлеку тебя. И выпей сироп.

Я спускаюсь вниз, соображаю собаке ужин. Надо бы съездить в супермаркет и взять корм, но пока что не хочется оставлять Лиану одну. Вчера я раз и навсегда поставил точку в собственноручно написанной истории. И теперь совсем не от меня зависит концовка. Но, может, я успею ее сфотографировать. Я безумно хочу увидеть ее в придуманном образе, одна мысль об этом заставляет сердце биться чаще.

Пес радостно виляет хвостом, когда я захожу в гараж и насыпаю в миску кашу с мясом. Никакое животное не сравнится по эмпатии с собакой. Пес любит тебя без условий. Ему плевать, что ты за человек, плевать, что натворил, пес не обращает внимания на открытое уголовное дело, а еще пес не уедет, сменив фамилию, потому что верит тому, что о тебе говорят.

Он просто любит. Радуется, когда ты приходишь, скачет вокруг, наслаждаясь прогулкой по пляжу. Я очень хочу познакомить его с Лианой. Мне почему-то кажется, этот пес ей очень нужен. Его никто не ищет, а значит, он сможет остаться с ней, когда я буду вынужден уйти.

А сейчас меня ждет до ужаса увлекательный вечер в компании болезной начинающей писательницы. Для которой я сначала варю бульон, а затем достаю из шкафа свежий, хрустящий от чистоты, комплект постельного белья и теплую пижаму с носками.

– Переоденься, пока я перестелю постель.

Стараюсь не смотреть в сторону ванной, где переодевается Лиана. Быстро застилаю постель, ставлю поднос с бульоном и кусочком подсушенного хлеба, а еще ноутбук со скачанным сериалом.

Наверное, я сдался. Я не могу больше играть в маньяка. Хочу валяться в постели, слушать сопение Лианы и смотреть сериал. Пока такой шанс у меня еще есть.

– Что ты хочешь смотреть? – Она с любопытством заглядывает в экран, не забывая с аппетитом жевать золотистую корочку.

– Детектив про писателя.

– М-м-м. Хорошо. Спасибо за пижаму. Она классная.

– Я купил тебе еще одежду. И хочу кое-что предложить.

– Что?

– Хочу тебя поснимать. В определенном… концепте, в сюжете.

– На фото? То есть… – Она замирает, не дожевав кусок. Затем с трудом сглатывает и поднимает на меня одновременно и удивленный и перепуганный взгляд. – Без одежды?

Мне стоит невероятных усилий не рассмеяться. Мысль о том, чтобы фотографировать Лиану без одежды, наверное, способна выключить мне мозг, но даже последняя сволочь не способна заставить ее.

– Нет. В одежде.

– В какой?

– Не скажу. Мне нужно создать цельный образ. Принести кое-какой реквизит, расставить мебель и так далее. Но это… м-м-м… романтический сюжет. Даже, я бы сказал, фотоистория об искусстве.

– Интересно, – чуть подумав, отвечает Лиана. – Ладно, я согласна. Но с одним условием.

А она смелеет. С каждой минутой отвоевывает себе все больше и больше. Скоро мне самому ровным счетом ничего не останется.

– С каким еще условием?

– Покажи мне ту девушку, что ты снимал у моря.

– Зачем? – хмурюсь я.

Какие мысли вертятся в этой очаровательной светлой головке? И как снова заглянуть ей в душу, как вернуть девочку, которая съежилась у меня на коленях и просила ее простить. Увидев ее, я пропал. Услышав ее голос, я свихнулся и теперь он снится, едва закрываю глаза.

– Просто хочу посмотреть. Она тебе нравится. Мне интересно.

– Хорошо.

Я подтягиваю ноутбук и открываю карту памяти, где сотни снимков Саши у моря. Я и не вспомнил о них, хотя по-хорошему надо бы обработать удачные кадры и отправить рыжей. Это будет честно.

Лиана смотрит задумчиво, закусив губу. Внимательно следит за тем, как щелкают кадры. Изучает мою рыжую музу, оценивает и – это лишь мои фантазии, но до безумия хочется, чтобы они стали реальностью – ревнует.

– Очень красивая. Понятно, почему ты ее снимал.

– Я хочу поснимать тебя.

Она поднимает глаза и улыбается, но в улыбке чудится легкая грусть. В глубине глаз светится понимание, то самое, которое разъедает душу и мне. Совсем скоро нам придется прощаться.

– Потому что я красивая?

– Потому что хочу.

Лиана трясет головой, будто выбрасывая ненужные печальные мысли.

– Я никогда не получалась на фотках хорошо. Но если ты считаешь, что стоит – я не против. Но сериал ведь не отменяется, да?

Приходится притащить подушки с дивана в гостиной, чтобы водрузить на них ноутбук. Я ложусь в изголовье кровати и устраиваю в своих руках Лиану. Экран мягко освещает постель. Горячее дыхание девушки рядом греет мою шею, а рука осторожно поглаживает ее волосы. Наверное, со стороны кажется, что мы всецело погружены в сюжет, но на самом деле я прислушиваюсь к реакции ее тела.

А еще старательно игнорирую свою.

В Лиане, кажется, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Если в начале нашего повторного знакомства она хоть немного меня боялась, и этот страх подстегивал, заставлял кровь бурлить, будоражил душу, то сейчас она если и боится, то умело это скрывает. Я сам себе напоминаю большую злобную собаку, на которой повис крошечный пушистый котенок. И вот пес, который только что рычал и скалил смертоносные клыки, растерянно лежит и боится пошевелиться. Потому что тогда котенок непременно проснется.

Почему из миллионов девушек я смотрю на нее? Почему из всех, с кем я спал, только девушка, которую я и пальцем не тронул, стала моим проклятием дважды.

Лиана сладко сопит мне в ухо, ее рука покоится на моей груди. Жар еще не спал, кожа горячая и сухая. Девушке, кажется, совсем не мешает звук фильма и, более того, я почти уверен, что если выключу, она тут же проснется. Следить за сюжетом в такой обстановке сложно, но еще сложнее справиться с накатившим чувством, которое – я правда думал так многие годы – покинуло меня безвозвратно.

Я не писатель, поэтому долго не могу подобрать нужное слово. Пожалуй, мне уютно. Если закрыть глаза и отгородиться от мучающих мыслей, можно представить себе тихий вечер дома. Наедине с сериалом, вкусным ужином и болеющей, но красивой даже в простуде, девушкой.

Дом… я не знаю, какое место могу так назвать. Точно не ту квартиру, где мы жили с Надей и Митей. Долгие годы она ассоциировалась с клеткой. Та единственная ночь, что я провел после ареста дома, прочно въелась в память и вместо уютной квартирки, которую мы обставляли с желанием завести парочку детей, я помню клетку. Душную, тихую клетку, абсолютно безжизненную и никому не нужную.

Лиана возится, на секунду приоткрывает один глаз, а потом устраивается поудобнее, закидывая на меня еще и ногу. Я могу провести ладонью по обнаженной девичьей коленке и еще сильнее запутаться. Наверное, это уже слишком – я ее разбудил.

Несколько секунд Лиана всматривается в экран и хмурится.

– Это еще одна жертва?

Я смеюсь.

– Ты проспала две серии. Это вообще другой маньяк.

– Мне жарко.

– У тебя поднимается температура. Хочешь таблетку?

Подумав, Лиана отвечает:

– Нет пока. Попозже.

Долго молчит, не то собираясь с мыслями, не то вникая в упущенный сюжет.

– Что теперь будет?

– Как всегда. Беккет и Касл поймают убийцу и обязательно пошутят в конце.

– Я не о сериале. О тебе. Обо мне. Ты связался с отцом?

– Нет.

Что я отвечу на вопрос «Почему?». Он в штатах, развлекается в какой-то глуши без связи, и я могу придумать миллион причин, по которым не отправил Сергееву информацию о том, что умыкнул его дражайшую дочурку.

Правда в том, что я и не пытался.

– Поцелуй-то будет? – вдруг спрашивает Сергеева.

– А хочешь?

Теперь хихикает она:

– Я про сериал.

Ненавижу идиотский фильм. И ногу ее эту ненавижу, которая так соблазнительно лежит поверх одеяла. И себя ненавижу, я всю жизнь думал, что обладаю сильным характером. А сейчас все принципы испаряются, уступают место совершенно лишним и неуместным желаниям.

– Водички хочешь?

Кивает. Я тянусь к стулу, который принес к постели, чтобы Лиана не вставала к столу. Проклял все на свете, особенно вспомнив мучения, с которыми прикручивал всю мебель к полу. Воображал, что Лиана будет пытаться сбежать? Или сражаться со мной?

Капелька воды стекает по ее губам в ложбинку груди. Преступление – приставать к больной девушке, но я не могу удержаться и указательным пальцем провожу по влажному следу.

– Тебе плохо?

Мы словно играем в какую-то шараду. Она спрашивает о будущем, я делаю вид, будто речь о сериале. Я хочу поцелуй, а она притворяется, что всего лишь обсуждает сюжет. Вот и сейчас Лиана говорит «у меня болит голова», но я почему-то уверен, что мы оба прекрасно понимаем, о чем я хочу спросить.

Плохо ли ей здесь, со мной? Удивительно глупый вопрос. Хорошо в компании похитителя не бывает. Нет ничего приятного в том, чтобы быть запертой на темном чердаке с крошечным круглым окном. Невыносимо болеть вдали от дома, в компании одержимого местью мужчины.

«Тебе плохо?» – и я хочу услышать «мне хорошо», но правда в том, что такого не бывает.

Я засыпаю серии на пятой. Засыпаю с таким удовольствием, что сам себе поражаюсь. Сериал заканчивается, ноут уходит в спящий режим – и некому переключить сезон. Лиана тоже спит в моих руках, дыхание глубокое и спокойное. Долгие минуты я внимательно вслушиваюсь, пытаясь уловить хрипы. Если хоть малейшее сомнение натолкнет меня на мысль о воспалении легких, то Сергеева окажется в больнице в считанные часы. Но мне бы хотелось, чтобы она поправилась. И я смог увидеть ее в рубашке, которую купил. Взять фотоаппарат и поснимать ее, сохранить в памяти пару мгновений естественной красоты и не ограненного таланта.

Почувствовав движение, я просыпаюсь, но внутреннее чутье не дает выдать это. Приоткрыв глаза совсем чуть-чуть, я наблюдаю, как поднимается Лиана. Наверное, она выспалась. Таблетка сбила жар, и теперь девчонка полна энергии. Мне нравится наблюдать, любоваться изящными контурами ее фигуры, которую даже пижама не скрывает. Лунный свет, проникающий через окно, рисует на ней плавные соблазнительные линии.

Сначала она пьет, потом сладко потягивается, а потом… у меня перехватывает дыхание.

Бросив на меня опасливый взгляд, Сергеева закусывает губу, садится на постель и осторожно подтягивает ноутбук к себе. Мне кажется, сейчас я получу все ответы. И если она зайдет в соцсети… напишет призыв о помощи или свяжется со знакомыми, я получу по заслугам. Я слишком расслабился и оказался слабее, чем о себе думал.

Проходят долгие минуты прежде, чем она закрывает браузер с фильмом и ведет курсор к списку программ. А потом… я готов рассмеяться, больше всего на свете мне хочется сгрести Лиану в объятия. Потому что она открывает «ворд» и начинает печатать. Осторожно, высунув от напряжения кончик языка, стараясь бить по клавишам как можно тише. Боится меня разбудить или нервничает, что я стану ругаться?

Поддавшись порыву, я поднимаю руку и ладонью веду вдоль позвоночника девушки. Она замирает, опустив голову.

– Я крепко сплю. Печатай, как удобно.

Засыпаю под звук ритмичного пощелкивания. На белоснежном электронном листе рождается текст – новая история. Прямо на моих глазах.