Глава девятая

– Все. – Я ставлю точку. – Закончила. Теперь хочу в душ.

– А пиво? – Андрей поднимает голову от телефона и смотрит так, словно я сказала, что с этого дня сижу на диете.

Сегодня третий день, как у меня нет температуры. И мне до ужаса хочется вкусного. Прохладного пива с креветками в кляре, чипсов, сушеных кальмаров и луковых колечек. Я поменяла свой очередной рассказ на вечер с пивом и вкусняшками. Не знаю, действительно ли Андрею нравится то, что я пишу, но каждый раз, когда он читает написанное мной, кажется, будто я готова свернуть горы.

– Сейчас схожу в душ, а потом – пиво. Креветки не терпят легкомыслия. В планировании объедалова есть свое удовольствие.

– К слову о планах. Я все еще хочу тебя поснимать.

Пожимаю плечами, хотя чувствую легкое смущение.

– Я уже сказала, что не против.

– Давай сейчас?

– Сейчас? – Горло вдруг пересыхает.

– Не зря же ты в душ собираешься. Мокрые волосы мне подойдут.

– Хорошо. Я быстро.

– Не торопись. Надо ставить свет.

Мне так волнительно, словно я собираюсь не участвовать в фотосессии, а как минимум иду под венец. Я долго стою под горячими струями в душе, пытаясь прийти в себя и осмыслить то, что творю.

Это сложно, потому что я понятия не имею, что со мной происходит. До восемнадцати я влюблялась мимолетно, выбирая для себя максимально недоступные объекты. Актер в театре, куда мы ходили в школе, старшеклассник, встречавшийся с учительницей по английскому. Кто-то недоступный, в идеале не подозревающий о моем существовании.

После восемнадцати особых романов тоже не было и порой меня это тяготило, но… закончился университет, началась самостоятельная жизнь – и я в ней потерялась. Периодически устанавливала «Тиндер», лайкала там кого-то, получала приглашения, но… не понимала, зачем мне это нужно. Скучно становилось даже не перед свиданием, а на этапе первого ни к чему не обязывающего «Привет», а если до встречи все же доходило, я долго искала в себе желание встретиться снова.

Не находила и удаляла приложение, размышляя о том, что быть старой девой, в общем-то, неплохо. Наверное, будь я посмелее, то нашла бы секс на одну ночь, но смелости во мне уж точно не было и нет.

Поэтому я боюсь думать о Тихомирове. И все равно не могу заставить себя перестать. Как только я забываюсь и расслабляюсь, в голову лезут совершенно дикие фантазии. Вот теперь мне не все равно. Теперь я думаю о том, коснется он меня или нет, вспоминаю поцелуи – и мысли скачут дальше.

Я не знаю, чего хочу. Но не хочу домой. Не хочу, чтобы Андрей сдал меня отцу, не хочу, чтобы вернул домой, не хочу снова остаться в одиночестве, не имея ни малейшего понятия, как жить дальше.

Смотрю в зеркало, оценивая внешность со стороны. Мне кажется, я симпатичная, но достаточно ли, чтобы всерьез понравиться Андрею? Я не умею соблазнять. И не уверена, что имею на это право.

Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к зеркалу в поисках прохлады. В ванной слишком душно, а руки и ноги наливаются слабостью.

– Ты в порядке?

Я вздрагиваю, услышав голос Андрея, а потом чувствую, как меня овевает прохладой из коридора.

– Я услышал, как вода стихла, а ты все не выходишь.

– Просто жарко.

– Хочешь воды?

«Хочу тебя. Но боюсь. И, кажется, скоро поеду крышей».

– Нет, все нормально. Идем?

– Идем, все готово.

Мы возвращаемся на чердак, и у меня непроизвольно открывается рот. Я была в душе не дольше получаса, но Андрей за это время превратил небольшую и темную чердачную камеру в настоящую фотостудию. Кровать отодвинута в дальний угол, стол передвинут к окну. Вокруг расставлены какие-то софиты – я не знаю, как называются эти штуки, которые есть во всех студиях. А на столе…

– Ух, ты-ы-ы!

Я даже дышать боюсь на нереально красивую, словно сошедшую с винтажной открытки, печатную машинку. Она идеальна, она так подходит этому чердаку и так волшебно смотрится в цветах заката, что я чувствую себя совершенно лишней в таких декорациях. Чтобы сделать идеальное фото, достаточно просто снимать стол и машинку, рядом с ними я буду смотреться чужеродно и глупо.

Но у Андрея на этот счет свое мнение.

– Одевайся, пока волосы не высохли.

Он отдает мне пакет, в котором я нахожу черный атласный пеньюар с отороченным кружевом вырезом.

– И какой у тебя сюжет? Проститутка пишет мемуары? – фыркаю я.

– Вообще-то это писательница. Но не буду отрицать… – Он окидывает меня взглядом, от которого бросает в жар. – Писательница свободных нравов.

Еще на столе стоит бокал с золотистой газированной жидкостью. По виду она напоминает вино, но я знаю, что в доме нет вина, зато есть бутылка газировки «Дюшес», которую я выпросила, когда болела.

– То есть писательница свободных нравов еще и бухает? Тебя заклюют моралисты.

– Это красиво. Ты ничего не понимаешь в искусстве, и это не удивительно.

– Почему?

– Ты же математик.

– И, по-твоему, я не понимаю в искусстве?! Я вообще-то книгу пишу!

– Вот и пиши. Садись и пиши, а я поснимаю.

Я многозначительно смотрю на Андрея, и он отворачивается, пока я переодеваюсь. Мягкий прохладный атлас идеально ложится на кожу. Я стараюсь не думать о том, что Андрей выбирал его для меня, как и о том, что сейчас он меня в этом увидит.

– Ну и что мне делать дальше?

Я слышу, как голос дрожит.

– Садись за стол и делай вид, что пишешь. Не обращай внимания на камеру и меня. Посмотри в окно, постучи по клавишам, возьми бокал. И так далее.

Щелчки камеры меня пугают. Я растерянно замираю перед машинкой и неуверенно кладу руки на клавиши. Странное ощущение, как прикосновение к прошлому.

– У тебя вид, как у приговоренной к казни. Расслабься.

Легко сказать! Я украдкой наблюдаю за Андреем и не могу не любоваться тем, как он работает. Тот, кто считает фотографию не мужским занятием, просто не видел эту сосредоточенность, не слышал размеренные щелчки камеры. Он сосредоточен на том, что делает. На мне.

– Цветочек, ты напряжена. Расслабься. Здесь только я. Я тебя не съем.

– Только понадкусываю, да?

Андрей вздыхает, меняет на камере объектив. Мне вдруг становится страшно, что сейчас он скажет «ты безнадежна» – и уйдет, оставив идею о фотосессии. Я, наверное, и впрямь не модель.

– А у нее получалось лучше?

– У нее? – немного рассеянно отзывается Тихомиров.

– У той красивой девушки. С рыжими волосами.

– Ты так волнуешься о Саше. Какая разница?

– Саша… так у нее получается лучше?

– У нее получается по-другому. И к тебе она не имеет отношения.

– Прости. – Я вздыхаю. – Ты хотел творческую фотосессию, а получил съемки школьного альбома.

– Я не в накладе. На то, чтобы научиться позировать, уходят годы. Модель – непростая профессия.

– Но ведь есть девушки, которым это дается. Они постоянно выкладывают фотки в инстаграм, заказывают фотосессии в студиях и даже борщ варят в прямом эфире.

Андрей с заботой, любовью к технике, убирает камеры в рюкзак и садится на корточки возле моего стула. Его пальцы выводят замысловатые узоры на моем колене, и по телу распространяется нега. Приятная, сладкая дрожь от простейшей ласки.

– Проблема в том, Цветочек, что заказывая фотосессию для инстаграма, модель не боится фотографа.

– Я тебя не боюсь.

– Боишься. И если я сейчас поступлю, как подонок, ты испугаешься еще больше.

Иногда я упряма. Иногда безумно упряма, во вред себе, в пику всему миру. Вот и сейчас я качаю головой и хмурюсь. Не боюсь.

– Ты меня провоцируешь, Цветочек.

Он приближается к моим губам, так близко, что я чувствую горячее дыхание.

– Или приглашаешь?

Андрей поднимает руку к моему лицу, большим пальцем касается нижней губы. Тонкий атлас сейчас кажется мне слишком грубым.

Не знаю, о чем Тихомиров думает, но его глаза медленно темнеют. Ненавязчивый запах парфюма сводит с ума. Словно зачарованная, я наблюдаю за его лицом, ловлю малейшие изменения и сражаюсь с бешеным сердечным ритмом.

– Вот видишь, ты уже боишься. – Он мягко улыбается.

Но я все еще упряма. Упрямая, но послушная, готовая просить, если бы только знала, о чем. Мне трудно дышать и то жарко, то холодно. В голову лезут совершенно ненужные мысли, вгоняющие в краску.

И… черт возьми, он прав. Я боюсь. Только не так, как жертва боится похитителя, а так, как девушка, почти не целовавшаяся, боится вдруг остаться наедине с мужчиной, к которому ее очень тянет. Так сильно тянет, что вожделение накрывает с головой.

Сильные руки опускаются мне на бедра, легким движением мужчина одновременно поднимает меня на руки, а губы обжигает глубокий властный поцелуй.

Кровать теперь стоит далеко, там, куда не достает свет из окна. Мне непривычно и неуютно, когда я опускаюсь на мягкое покрывало. Я с шумом втягиваю воздух. Со странной противоречивой смесью страха и любопытства смотрю, как нарочито медленно Андрей расстегивает рубашку. Пуговица за пуговицей, мучительно и долго.

Дает шанс отказаться? Остановится, если сейчас я признаю его правоту и скажу, что боюсь. Правда, тогда он уйдет, и поэтому я прикусываю язык.

Я столько раз наблюдала за ним на пляже, видела его без одежды, но тогда, издалека, сквозь небольшое чердачное окошко, Андрей казался красивым и спортивным, но все же обычным. А сейчас он выглядит нереальным. В его присутствии я чувствую себя совсем маленькой. Глупой, наивной, неумелой.

Он снова склоняется надо мной, чтобы поцеловать. Медленно, смакуя мгновения, когда чужие губы становятся самыми желанными. Я отвечаю, как умею, и вскоре поцелуй превращается в гонку за ощущениями. Я исследую пальцами напряженный рельефный торс, а Андрей запускает руки в мои волосы.

– Жалко кудри.

– Тебе больше нравятся длинные волосы?

– Мне нравишься ты. Хотя с длинными было бы удобнее делать так…

Он зажимает в кулак прядь моих волос, заставляя выгнуть шею. Покрывает чувствительную кожу горячими влажными поцелуями. У меня вырывается тихий протяжный стон, а живот сводит сладко и болезненно одновременно.

Я падаю в темный омут. Не имею права сгорать от прикосновений этого мужчины, но тело меня не слушается. Да и разум отказывается лишать себя удовольствия. Никакие преграды не способны противостоять такому.

Сложно поверить, что именно Андрей вызывал во мне дикий, животный страх. Что это он засунул меня в багажник и увез так далеко, как смог. Что это его жизнь я разрушила, и что он в ответ пытался разрушить мою.

Но все, чего мы добились, это страсть. Оглушающая, лишающая воли страсть. Она не должна была возникнуть, но поделать с ней никто ничего не может.

В Андрее Тихомирове будто живут двое мужчин. Один ненавидит себя за желание ко мне, впивается болезненным властным поцелуем в губы, сжимая волосы, перехватывая мою руку. А второй медленно и нежно доводит до исступления.

Он спускается к груди, не забывая покрывать поцелуями плечи, втягивает в рот напрягшийся сосок – и я задыхаюсь, забывая как дышать. Меня не покидает мысль, что вместо постепенного изучения собственного тела, я бросаюсь в самое пекло.

Между ног все пульсирует, прикосновение грубых пальцев к набухшему влажному клитору сродни разряду тока. Я теряюсь в водовороте ощущений, не чувствую времени, вообще не чувствую ничего, кроме губ и рук на себе. Сколько времени длится эта пытка? Не знаю, но с каждой минутой мне кажется, что еще вот-вот – и я сойду с ума.

– Хватит, – задыхаюсь. – Ну, пожалуйста…

Губы вновь оказываются в плену безумного поцелуя. Андрей накрывает меня своим телом, устраиваясь меж моих ног, и чуть разводит их в стороны. Я раскрываюсь навстречу ему, даже это простое движение рождает волну дрожи.

Мужчина мешкает, расстегивая штаны, достает из кармана серебристый квадратик презерватива. Сквозь пелену вожделения я наблюдаю, как он разворачивает резинку и одним умелым движением надевает, а затем медленно, жадно наблюдая за моим лицом, проводит членом по влажным складкам.

Я всхлипываю, до боли кусаю губу. Андрей склоняется, чтобы успокоить след от зубов поцелуем. Горячее прикосновение губ отвлекает на секунду, которой достаточно, чтобы он вошел в меня.

Я стону от боли и ногтями впиваюсь в плечи Андрея, а он замирает.

– Сейчас пройдет. Черт… ты и впрямь ни разу?

– Я же сказала. Неужели ты не поверил?

– Сомневался, – улыбается он.

Странное ощущение наполненности. Сердце с безумной силой бьется в грудную клетку, разносит по организму удовольствие. Когда Андрей начинает двигаться, мышцы непроизвольно сладко сжимаются, вырывая хриплый стон на этот раз у него. Мы оба сгораем в огне. Пути назад нет.

Давняя встреча на темной улице привела нас в домик у моря, столкнула лбами прошлое и настоящее. Сначала вывернула душу, а теперь подарила наслаждение.

– Ты сводишь меня с ума.

Я сама уже безумна.

Выгибаюсь, обхватывая его ногами, чтобы чувствовать проникновение без остатка. Закрываю глаза – и отдаюсь ощущениям. Ни одной мысли. Ни одного сомнения. Чистое удовольствие, никакого самоконтроля.

Оргазм накрывает с очередным толчком, тело сводит в сладком спазме. В первое мгновение удовольствие напоминает щекотку, а потом – ни с чем не сравнимое ощущение. Маленький взрыв, освобождение. У Андрея вызывается низкий гортанный стон, он делает несколько мощных толчков, а затем вжимает меня в постель всем весом.

Проходит несколько минут прежде, чем я выравниваю дыхание. Мужчине стоит видимых усилий перенести часть веса на локти.

– Ты как?

– Хорошо. – Я слабо улыбаюсь.

Прислушиваюсь к оставшимся после схлынувшего оргазма ощущениям и с удивлением замечаю, что…

– Стопа чешется.

– Что?

– Стопа, – краснею. – Чешется.

Отдельный кайф – чесать ногу о деревянную перекладину кровати. Честно, это если и не круче оргазма, то тоже на уровне! Вот уж не думала, что после оргазма может чесаться стопа. Интересно, этому есть научное объяснение?

Меня хватает лишь на то, чтобы принять короткий душ, а потом я без сил валяюсь на постели. Смотрю, как Андрей вытирает волосы большим махровым полотенцем и собирает с пола одежду. Фотосессия закончилась неожиданно для нас обоих, хотя сейчас я понимаю, что шансов устоять лично у меня просто не было.

Я как кошка, готова лежать, мурчать и потягиваться. Тело приятно ломит, глаза закрываются, но я мужественно стараюсь не спать. Хочу продлить приятное мгновение, подольше любоваться Тихомировым.

Он что-то ищет в большой сумке, в которой приносил оборудование. И, когда достает камеру – кажется, он назвал ее беззеркальной – я чувствую слабый укол тревоги.

– Что ты делаешь? – Язык еле ворочается от усталости.

– Хочу тебя сфотографировать. Ты сейчас очень красивая.

Часть меня знает, что совершает безумную ошибку, но совладать со страхом я не могу. А если это – часть его плана? Соблазнить, затащить в постель, сфотографировать – и одним движением мышки разрушить мне жизнь? Если так, то я не хочу этого знать. Не уверена, что переживу.

– Не надо. Пожалуйста. Не снимай.

– Почему? – Андрей смотрит очень внимательно, и я понимаю, что от моего ответа зависит многое.

Хотя нет… не многое. Все.

И я должна солгать. Должна сказать что-то вроде «Я не накрашена» или «Мои волосы в ужасном состоянии». Но мне так страшно, а еще я совсем не умею ему лгать! Кажется, что Тихомиров видит меня насквозь.

Желание в его глазах сменяется горьким, обидным пониманием. Он знает, о чем я думаю, какие мысли сейчас страшнее всех чудовищ. Непоправимая, безумная, самая ужасная моя ошибка. Я словно наживую вырываю себе сердце и, ощутив боль, поднимаюсь, растерянно глядя, как Андрей откладывает в сторону камеру.

– Я… прости… я не хотела тебя обидеть, я просто…

– Поспи.

Господи, до чего же у него равнодушный голос! Какая же я дура!

– Завтра я отвезу тебя домой.

– Что…

– Вечером.

– Андрей…

Он идет к выходу, а я даже не могу пошевелиться, и горло сводит, перекрывая дыхание, не давая мне ни малейшего шанса сказать хоть что-то.

Он не подонок. Не тот, кто способен разыграть такую партию. Не тот, кто, проведя ночь с девушкой, сотворит с ней то, о чем я подумала. Я позволила страху проникнуть в душу, не сдержала его. Снова предала, только сейчас за мной не стоял отец, ослушаться которого смерти подобно.

Больше всего на свете мне хочется подняться и рвануть вслед за Андреем, но, едва он выходит за пределы комнаты, я слышу, как в замке поворачивается ключ. Мне хочется выть, но сил хватает только на то, чтобы съежиться под одеялом и беззвучно плакать.

Кожа еще помнит его руки. Губы хранят вкус поцелуев. Низ живота ноет, напоминая о первой в моей жизни ночи с мужчиной.

И завтра всего этого не будет. Впереди долгая ночь с одним-единственным вопросом к мирозданию.

Можно мне остаться в этом мгновении навечно? Пока у меня есть хоть что-то настоящее.

***

Мне кажется, в живот воткнули нож из блендера и хорошенько провернули. Или я съел что-то не то, потому что все время до утра мне адски тошно. Большей мразью быть, наверное, невозможно, но на лице Лианы все отразилось красноречиво: я долго и упорно делал себе образ подонка. Так упорно, что, в конце концов, сделал. В принципе, справедливо.

    Теперь меня хотя бы есть за что посадить. И, если Сергеева не будет дурой, посадит.

    Я помню вкус ее кожи, ощущение, когда находился в ней, накрывающее удовольствие. Голос все еще звучит в ушах, сладкий и расслабленный, прерываемый сбившимся дыханием. Все помню, как будто ничего и не закончилось, как будто я все еще продолжаю ее касаться.

И меня ломает, потому что разум все же взял верх, заставил уйти. Невольно, вряд ли ставя себе такую цель, Лиана меня отрезвила. Что я творю? Зачем? И главное, на что еще я способен? У меня нет ответа, а у девушки на чердаке – их целая бездна. Она смотрит мне в глаза, а видит кого-то другого.

Я занимаюсь любовью, а она боится, что это очередной этап мести. Я делаю фотографию, а она сжимается и ждет, что это просто игра.

В принципе, я этого и хотел. Тогда почему так погано?

Чтобы отвлечься – на сон уже нет шансов – я спускаюсь вниз и готовлю завтрак. Но как бы я ни старался думать обо всякой ерунде, мысли то и дело возвращаются на чердак. На кой хрен я снова ее запер? Поддался детской обиде на справедливое недоверие? Испугался, что под влиянием момента Лиана натворит глупостей?

Оба варианта хороши, но у меня ощущение, будто я запер от самого себя вкусную конфету. Как в старом скетч-шоу, где мальчик тренировал силу воли, не позволяя себе съесть вожделенную сладость.

Я режу бутерброды, на большее фантазии не хватает. Ставлю вариться кофе, а пока кофеварка бодро жужжит, собираю вещи Лианы. Вечером я отвезу ее домой. Решение далось на удивление легко. Так проще и для нее, и для меня. Сергееву я так и не позвонил, не смог, не придумал, что скажу и что вообще мне нужно.

Я ненавидел его! Больше всего на свете я мечтал, чтобы Сергеев сдох в мучениях, а перед этим помучился, не находя себе места. Но путей к достижению этой цели не осталось. Перешагнуть через Лиану, чтобы увидеть, как хреново ее отцу, это слишком. А других вариантов нет.

Поэтому она вернется. И сама будет решать, хочет увидеть меня на скамье подсудимых или забудет о нескольких неделях у северного моря, как о страшном сне. Наверное, после вчерашнего она сделает все, чтобы меня посадить. И козырь у нее шикарный, я сам дал ей его в руки.

Но я смертельно устал от игры, которую сам же и начал.

Часы показывают девять. Время пролетело, как миг. Я беру поднос и захожу на чердак, одновременно жаждя увидеть Лиану и не желая поднимать на нее взгляд. В ее глазах настороженность мешается с надеждой.

– Доброе утро? – будто спрашивает она.

– Доброе. Это твой завтрак. Это, – я кладу на стул пакет, – одежда. Будь готова к восьми, я отвезу тебя домой.

– Может, поговорим? Андрей, я не хотела вчера… то есть я просто испугалась. Ты не можешь меня винить! Я боюсь камеры, я не думала, что ты мне навредишь, я просто… не знаю.

– Все в порядке, – как можно мягче говорю я. – Дело не в том, что ты боишься. Но тебе нужно вернуться домой. Я больше не хочу тебя здесь держать, это неправильно.

– Я сделала что-то не так?

– Я сделал что-то не так. Я не должен был тебя трогать.

– Но я была не против. – Голос у нее все тише и тише, угасает вместе с надеждой.

– Причем здесь “не против”? Я старше, я – последний человек из твоего прошлого, с которым нужно спать, я тебя держал взаперти, я считал тебя девушкой моего сына. И это только беглый взгляд на список причин, по которым ты должна вернуться домой и забыть все, как страшный сон.

Не удержавшись, я добавляю:

– Или пойти в полицию и написать заявление. Вариант для тебя неплохой. Я бы даже сказал справедливый.

– Ты говоришь странные вещи.

– Я говорю правильные вещи, Лиана. Даже если ты этого не понимаешь сейчас. Ешь, приводи себя в порядок и собирайся.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Хоть разговор и получился бессмысленным, на большее меня не хватит. Очень сложно рассказать о том, чего сам не понимаешь.

Звонит телефон, и я мельком смотрю на имя абонента. Когда доходит смысл прочитанного, мне хочется рассмеяться. Судьба играет с людьми, как кошка с мышками.

– Саша?

В трубке ее голос. Красивой раскованной рыжей девчонки.

Совсем непохожей на ту, по которой я вчера сходил с ума, но зато не такой запретной.